П.С. Рейфман

Из истории русской, советской и постсоветской цензуры

Архив сайта

Главная Часть I. Рoссийская цензура Глава 5

 

218   ГЛАВА ПЯТАЯ.  Эпоха цензурного террора.

 

                                                                                   Фанатик ярый Бутурлин,

                                                                                    Который, не жалея груди,

                                                                                    Беснуясь, повторял одно:

                                                                                     «Закройте университеты,

                                                                                     И будет зло пресечено!.»

                                                                                                  .А. Некрасов)

 

 Революционные события в Европе, во Франции в конце сороковых годов. Процесс петрашевцев. Чрезвычайные меры, предпринятые российским правительством, для защиты от «революционной заразы». Меньшиковский комитет. Бутурлинский комитет (Комитет 2-го апреля). Его председатель и члены. Наказание за публикацию в «Отечественных записках» повести Салтыкова (Щедрина) «Запутанное дело». Ссылка Салтыкова. Резкое осуждение направления журнала «Отечественные записки». Покаяние Краевского, его статья  «Россия и Западная Европа в настоящую минуту». Запрещение «Иллюстрированного альманаха». Никитенко о свирепости цензуры. Лемке об «эпохе цензурного террора». «Карманный словарь» Петрашевского. Ссылка Тургенева за статью о Гоголе. Славянофильский «Московский сборник». Борьба между Уваровым и Бутурлинским комитетом. Проект Бутурлина о закрытии университетов. Статья Давыдова в защиту университетов. Доклад Уварова царю об университетах. Работа его над проектом нового цензурного устава. Поражение Уварова и его отставка. Министры просвещения Ширинский-Шихматов и Норов.

 

       Последние годы царствования Николая 1 (1848-1855) называют мрачным семилетием или эпохой цензурного террора. Наступлению этой полосы российской истории способствовали и внешние и внутренние события (революционные волнения в Европе, во Франции. «Петрашевцы. Письмо Белинского к Гоголю. Дошло до властей после смерти Белинского. Жандармы сожалели: жаль, что умер; мы бы его сгноили в крепости. Веских оснований для паники у правительства не было. Никакой революционной ситуацией в России и не пахло. Но всё же в 1840-е годы оппозиционные настроения в обществе усилились, журналистика стала „слишком много себе позволять“ и власти всполошились. Даже Уваров в новой ситуации показался слишком либеральным. Исследователь общественного движения в России М. Лемке, говоря об этом периоде, приводит эпиграф из Искандера (Герцена): „Наша литература, от 1848 до 1855 гг., походила на лицо в моцартовой „Волшебной флейте“, которое поет с замком на губах“. Лемке считает указанные годы едва ли не самым тяжелым периодом во всей истории русской журналистики, общественной мысли (185). Правительство сочло необходимым еще более ограничить печать, и без того довольно сильно скованную: «Не было никакого повода опасаться волнений и беспорядков, однако память о катастрофе 1825 г. была еще свежа, а мнения, господствовавшие в некоторых наших литературных кружках, казались органически связанными с крайними учениями французских теоретиков. Поэтому император повелел принять энергичные и решительные меры «против

219    наплыва в Россию разрушительных теорий» (191-2). Поводы, конечно, имелись. Мы уже упоминали о них. Но русское правительство, как всегда, преувеличивало радикальную опасность. И меры против нее приняло с большим перебором. Помимо всех видов цензуры, существовавших ранее, была введена еще одна, неофициальная и негласная, наделенная широчайшими полномочиями и не стесненная в своей деятельности никакими рамками закона. Своего рода «царево око». Как всегда в такие моменты, нашлись добровольцы, сановники, администраторы, призывающие к усилению реакционных мер. Ряд доносов в форме «Записок» царю, другим властным структурам. Не обошлось без личных счетов, различных побудительных причин. Граф. С.Г.Строганов, бывший попечитель Московского учебного округа, отставленный Уваровым, подал на высочайшее имя «Записку» об ужасных идеях, господствующих в литературе, особенно периодической, «благодаря слабости министра и его цензуры» (192). Подобную же «Записку» подал барон М.А. Корф, почувствовав слабость позиции Уварова, желающий занять его место. «Записки» встречены царем с одобрением.

 

             В конце февраля 1848 г. учрежден временный негласный комитет, под председательством морского министра, адмирала кн. А.С. Меншикова (комитет так и называли – Меншиковский). Меншиков – правнук знаменитого петровского вельможи А.Д. Меншикова. О нем отзывались, как об умном человеке, не мракобесном, беспредельно преданном царю, готовым беспрекословно выполнять его волю. Крупная фигура николаевского времени. При Александре прослыл даже вольнодумцем, либералом  (он был в числе подписавших в 1821 г. крупных сановников, знатных лиц так называемой «декларации» об освобождении крестьян, принятой Александром неблагосклонно). Вынужденная отставка Меншикова. При Николае оказался вновь в фаворе. Популярен. Репутация острослова; «но из либерала князь сделался ярым сторонником существующих порядков» (195). Некоторый оттенок аристократического вольномыслия ХУШ века, но и подчеркнутая верность существующему режиму, императору (даже больной не хотел отказаться от приемов во дворце). Иногда возражал царю, но только наедине. Существовало мнение о нем: «очень хитрый, вежливый человек и, как говорят, малый не промах» (197).

 

        В комитет входили также Д.П.Бутурлин, М.А. Корф, А.Г.Строганов (брат автора «Записки», которого поэтому вводить было неудобно), П.И. Дегай и Л.В. Дубельт. «Цель и значение этого комитета были облечены таинственностью и от этого он казался еще страшнее»,- писал в дневнике Никитенко (192). Перед комитетом поставлена задача – ревизия действий министерства просвещения, цензуры, содержания периодики, в первую очередь журнальной. Особенное внимание обращено на «Современник» и «Отечественные записки». Лемке подробно цитирует изложение Корфом этих задач (193-4). Существенную роль в учреждении комитета сыграл А.Ф. Орлов, который после смерти Бенкендорфа в 1844 г. занял его место. Для него, помимо прочего, важно было в такое тревожное время переложить на других хлопотливое дело надзора над печатью (Дубельт помог ему понять это).  Орлов сообщает Уварову, что появились сведения «о весьма сомнительном направлении наших журналов» (194); про резолюцию царя об учреждении комитета, которому поручили рассмотреть,   «правильно ли действует цензура и издаваемые журналы соблюдают ли данные каждому программы. Комитету донести мне .е. царю-ПР), с доказательствами, где какие найдет упущения цензуры и ее начальства  

220      .е. министерства народного просвещения -ПР), и которые журналы вышли из своей программы» .?).

 

    Комитет сразу же начал работать в помещении адмиралтейства, куда вызывались редакторы. Всего заседал он около месяца, но сделал довольно много. Все постановления, мнения комитета докладывались непосредственно царю. Когда тот соглашался, Меншиков сообщал об этом Уварову, как повеление царя, «для немедленного и точного выполнения». Министр уже от своего имени, но точно, оглашал постановления комитета, что скрывало от публики роль и само существование его. Официально о комитете ничего не было известно, хотя слухи о нем ходили.

 

       Комитет сразу же потребовал программы всех журналов, фамилии издателей, редакторов, сотрудников. Первое предложение 7 марта (отражено в распоряжении министра просвещения 12 марта): 1. цензурному начальству созвать всех цензоров, объявить им, что правительство обратило внимание «на предосудительный дух многих статей»; 2. предупредить их, что «за всякое дурное направление статей журналов, хотя бы оно выражалось в косвенных намеках», цензоры, сии статьи пропустившие, подвергнутся строгой ответственности. Главноуправляющему цензуры за упущения строго взыскивать с цензоров. 3. цензоры «не должны пропускать в печать выражений, заключающих намеки на строгости цензуры». 4. запрещено говорить в журналах о содержании, тем более печатать отрывки в подлиннике или в переводе из запрещенных иностранных книг (197-8).

 

         8 марта приказано, чтобы все статьи (кроме объявлений, сообщений о зрелищах, подрядах),  «со следующего же дня» подписывались авторами (такое распоряжение уже было в прошлом, в1830-е гг., но его отменили, так как выполнять его оказалось крайне неудобно; в конце 1840-х гг. его вновь вводят, и сразу же стали видны те же неудобства  многих изданиях почти все статьи оказались подписаны одними и теми именами; в «Северной пчеле», например, только Булгариным и Гречем).. Через две недели распоряжение о подписях снова пришлось отменять): Меншиков сообщает Уварову, что «государь разрешает не печатать под каждой статьей имен сочинителей, но с тем, чтобы они были известны редакциям, а издатели книг или журналов, по первому требованию правительства, обязаны объявлять имя и место жительства автора, под опасением строжайшего взыскания за неисполнение сего, как ослушники высочайшей воли» (198).

 

        Цензорам повышены оклады, но, «дабы не отвлекаться от цензурных занятий», им  запрещено совмещение их цензорских обязанностей с другими    (тоже ранее было-ПР.). Запрещено им также сотрудничать в редакциях периодических изданий. Приказано не пропускать рассуждений о потребностях и средствах к улучшению какой-либо отрасли хозяйства, когда под средствами подразумеваются меры, зависящие от правительства. Не допускаются «вообще суждения о современных правительственных мерах» (199).

 

         25 марта Уваров получает указание: созвать редакторов петербургской периодики и объявить им, что их долг «не только отклонять все статьи предосудительного направления, но и содействовать своими журналами правительству в охранении публики от заражения идеями, вредными нравственности и общественному порядку» (198. курсив текста- ПР). Сообщалось о том, что император повелел предупредить редакторов: за всякое дурное направление статей их журналов, «хотя бы оно выражалось косвенными намеками, они лично 221подвергнутся строгой ответственности, независимо от ответственности цензуры» (198). По сути это означало возвращение к требованиям «чугунного» цензурного устава 1826 года.

 

 Уваров, недавно всесильный, превращается в промежуточную инстанцию, передающую распоряжения комитета. Он все более ощущает шаткость своего положения, становится исполнителем повелений Меншикова. Тот всё менее церемонится с ним. В апреле Меншиков просто посылает Уварову развернутую программу действий, из 7 пунктов, где предлагает обращать особое внимание на «Современник» и «Отечественные записки». Он поручает Уварову сделать внушение их редакторам, предупредив их, что правительство установило за ними особое наблюдение, что «если впредь замечено будет в оных что-либо   предосудительное или двусмысленное, то они лично подвергнуты будут не только запрещению издавать свои журналы, но и строгому взысканию» (191). Такое внушение было сделано Краевскому, Никитенко, Некрасову, Панаеву. С Краевского и Никитенко взята подписка, что до них доведено повеление царя, чтобы они не осмеливались ни под каким видом помещать крамольных мыслей и, напротив, старались давать своим журналам направление, согласное с видами правительства, что при первом нарушении им будет запрещено издавать журнал, а сами они будут подвергнуты строжайшему взысканию, с ними поступят, как с государственными преступниками.

 

        Уваров уже от своего имени передает предписание попечителю петербургского учебного округа с распоряжением сообщить Краевскому, что ему дан «последний срок, который он должен считать действием снисходительности» (200). В ответ 10 апреля попечитель сообщил Уварову, что 9-го он вызвал Краевского и цензоров «Отечественных записок» и ознакомил их с предписанием Уварова. Краевский крайне напуган. Об этом сообщал М.М.Попов, чиновник Ш Отделения, которому поручили побеседовать с Краевским. В записке Дубельту 11 апреля Попов передает содержание беседы: Краевский повторял, что он – русский, с детства проникнут монархическими правилами, что никогда не совершил ни одного неблагонамеренного поступка; если он спокоен и счастлив, то этим обязан единственно правительству, которое охраняет его.  «Могу ли я подкапываться под этот порядок?» Краевский заявлял, что он готов поручится не только за себя, но и за всех русских; убежден, что все они привержены царю и отечеству; при нынешних событиях в Европе, все желают, чтобы сохранился существующий порядок, умоляют, чтобы император не допустил до нас потока, который в других странах губит и общественное спокойствие, и частную собственность, и личную безопасность. Если и были в его журнале статьи, которые можно понимать в крамольном смысле, то либо по неосмотрительности, либо от непонимания их возможного толкования. О том, что он не только не может действовать против правительства, но хотел бы быть его органом. Не делал этого потому, что без соизволения правительства не имел такого права, да и цензура бы не пропустила подобных статей. Если бы ему поручили представить в истинном губительном виде заграничные беспорядки, доказать благость монархического правления, поддержать повиновение крестьян помещикам и вообще бы распространять те мысли, которые правительство желает видеть в народе, то уверен, что его журнал был бы полезен для государства. Краевский просит, чтобы ему давали темы или позволяли представлять высшему правительству такие статьи, которые не пропускает цензура, он готов стать 222его орудием. О том, что желает послать письмо Орлову, но не осмеливается. Очень хотел бы, чтобы его принял Дубельт, от которого он жаждет советов и наставлений. Пересказав все, о чем говорил Краевский, Попов добавляет, что тот высказал всё приведенное по собственной инициативе, без всяких вопросов.

 

  Видно, что Краевский сильно перетрусил и старался оправдаться, несколько перебарщивая, не соблюдая меры. Но такого «патриотизма» и желали власти, не замечая «перебора», одобряя то, что сказал Краевский. В его оправданиях заметно и другое: стремление использовать ситуацию, переметнуться в лагерь официальной журналистики, предложить свое перо правительству, пропагандируя любые идеи, угодные властям, самые реакционные и официальные. При этом отмежеваться от бывших своих либеральных сотрудников, в первую очередь от Белинского, хотя его имени Краевский не называет. Есть в его словах и подспудная жалоба (донос) на цензуру, на министерство просвещения, которые не позволяли ему в полной мере высказывать верноподданные мысли. Время показного либерализма миновало. Наступили иные времена. Надо было спешно перестраиваться. Тем более, что такая перестройка была в большей степени в натуре Краевского, чем прежнее направление

 

  Видимо, Краевскому разрешили встретиться с Дубельтом, объясниться с ним, заверить его в готовности служить правительству и наметить путь к собственной реабилитации. Не исключено, что он заручился обещанием, что цензура не будет мешать пропагандировать его новые идеи. Вскоре, 25 мая, Краевский отправил письмо Дубельту, к которому приложил статью «Россия и Западная Европа в настоящую минуту». В письме он повторял, что давно хотел высказаться по затронутому в статье вопросу и всегда встречал противодействие цензуры. Если бы не оно, то в его журнале давно появился бы ряд статей в подобном духе – отголосок его давних и глубоких убеждений. Краевский вспоминал о том, что давно, в 1837 г., начиная свое журнальное поприще, он написал статью для  «Литературных прибавлений к Русскому инвалиду»  «Мысли о России», «которая удостоилась Вашего одобрения в рукописи и была напечатана». Так как цензура не разрешала печатать в «Литературных прибавлениях» и в «Отечественных записках» подобные статьи, он поневоле должен был ограничиться статьями чисто учеными и литературными, хвалить Западную Европу, писать не об Отечестве, как бы хотелось. а об иностранном. Постепенно чужеземное влияние проникло в журнал. Сотрудники, в основном молодые люди, увлеклись этим направлением, часто увлекали и его, заставляя пропускать без внимания многое, что могло по своему впечатлению на читателей производить вредные для них последствия. Все это продолжалось до тех пор, пока страшные события не показали, к какой ужасной бездне могут привести такое иноземное влияние. Если представленная статья удостоится одобрения и такие же другие статьи будут допущены в «Отечественных записках“, он “ бы был счастлив трудиться над их составлением. Как верный сын России, как верноподданный моего государя и благодетеля, которому я обязан всем, я дал бы им направление и интерес. Смею думать, что, несмотря на недостаток таланта, Вы почувствуете ее (прилагаемой статьи -ПР) искренность, то, что всё сказанное в ней – не для фразы, а по указанию истории и душевным убеждениям. Если будет одобрена мысль о подобных статьях, я бы осмелился представить их программу. С совершенным почтением и душевною преданностью имею честь быть Вашего Превосходительства покорнейший слуга Андрей Краевский» (194).

 

   223В письме Дубельту Краевский подробно развивает те мысли, которые он формулировал в беседе с Поповым: в прошлом направлении журнала виноват не он, а цензура и сотрудники, сам он чуть ли не случайно увлекся пагубными идеями, которые ему глубоко чужды. Краевский почувствовал непрочность положения Уварова и не стеснялся в нападках на цензуру, подвластную министру просвещения. Попутно Краевский пытался расширить дозволенную программу журнала, утверждая, что в настоящее время вряд ли нужно ограничение отдела «Современная хроника России» одними официальными известиями (всё дозволенное будет в нужном правительству направлении).

 

    На письме Краевского пометка Дубельта: Орлов одобрил статью и не находит препятствий к ее печати, если цензура разрешит. В пометке отмечается и одобрение позиции Краевского, и нежелание распространить это одобрение на другие статьи, обещанные Краевским (там будет видно), и некоторое отмежевание, отклонение жалоб Краевского на цензуру, подспудных просьб нажать на нее. Присланную же статью цензура, естественно, разрешила, и в июльской книжке «Отечественных записок», без подписи .е. как редакционная, но и без подчеркиванья, что автор – Краевский) статья опубликована. Направление статьи – ультра-официальное. И Краевский не врал, что оно ему ближе прежнего, того, которое определял Белинский. Когда было выгодно, сравнительно безопасно, Краевский мирился с направлением Белинского. Оно определяло успех, давало доход. Времена изменились – он легко от него отрекся. Не врал Краевский, утверждая, что в давней статье «Мысли о России», в программе «Отечественных Записок»,  в первых томах журнала за1839 г. отчетливо ощущается близость издателя-редактора к идеям «официальной народности», «квасного патриотизма»: «Радостны проявления ее прекрасной и юной жизни, здоровой, мощной, плодотворной, заботливо лелеемой мыслью и сердцем чадолюбивого отца семейства», т.е. царя (1839. т.1).

 

         Статья Краевского  «Россия и Западная Европа в настоящую минуту» ( «Отечественные записки»,1848, июль, т.L1X, отдел Ш. с.1-20) начиналась с разговора об Европе, о том, что она – зрелище беспримерное, чрезвычайно поучительное, особенно в сравнении с Россией. Далее всё строилось на сопоставлении-противопоставлении: в одной части – безначалие, с ужасными последствиями, в другой – мир и спокойствие, со всеми благами. Задавался риторический вопрос: отчего в одном случае ниспровержение всех государственных и общественных оснований, в другом – «умилительное зрелище незыблемой законности, которая только заимствует новый блеск и силу от противоположных ей явлений». Подробно рассказывалось о том, что вся история  России и Западной Европы дает ответ на поставленный вопрос. И концовка, вывод: о счастье быть русским; уже это – диплом на благородство среди других народов Европы. Как в Древнем мире – имя римлянина, так ныне – русского  значат человека по преимуществу. «Мы не гордимся своей славой, силой, народными добродетелями», но эти качества – предмет уважения для всех народов. Кое-что мы берем от иноземцев, но движемся по пути своего развития, своих нравственных начал, своего государственного устройства. «Нам нужны их Уатты, Фултоны, а не господа Прудоны, Кабе, Ледрю-Роллены со товарищами, не советы французских говорунов, приезжающих к нам». Без нас они умрут от голода и не годятся к нам в учителя: «Россия! драгоценное наше отечество! Цвети и красуйся под сению твоих самодержавных Монархов, более и более утверждаясь в основных началах твоего 224могущества и величия. Внешние бури не испугают нас; мы отделены от них несокрушимым оплотом нашей православной веры и всего нравственного и исторического своего образования». Под статей поставлена дата: 25.05.1848 года. А 26-го умер Белинский. Видимо, статья написана позднее, но автор ее делал вид, что писал ее еще при жизни Белинского, не опасаясь его мнения (на самом деле всё же побаивался негодования «неистового Виссариона», его отпора).

 

 Погодин возмущен статей «Россия и Западная Европа в настоящую минуту». Не её содержанием, а тем, что она – плагиат материалов сторонников теории «официальной народности», самого Погодина, Шевырева. Краевский даже перещеголял их. Как тут было не возмущаться и не завидовать? (Лемк. 212-13).

 

          Комитет с одобрением отозвался о статье Краевского. Бутурлин писал о ней Уварову, как об «отличающейся верным взглядом на описываемый предмет, беспристрастным, чуждым какого-либо ласкательства и внушающей тем более доверия изложением, особою полнотою религиозного чувства и патриотическим увлечением, достойным всякой похвалы» (214). О статье доложено царю, который выразил Краевскому через комитет, а тот через Уварова, свое удовлетворение.

 

   Меншиковскому комитету  необходимо было искать и конкретные примеры, чтобы доложить царю о плодотворности своей деятельности, подтвердить вредность направления журналистики. Сперва остановились на статье К.С?. Веселовского в  «Отечественных записках» о жилищах рабочего люда в Петербурге, «как вредной для общественной безопасности» (201). Но «грозу» пронесло. В последний момент Дегай нашел нечто лучше, в том же томе журнала Краевского, повесть М.С. «Запутанное дело». Вероятно, этому способствовала и записка сотрудника Ш отделения М.Гедеонова, обратившего внимание на повесть и так излагавшего ее смысл: «Богатство и почести – в руках людей недостойных, которых следует убить всех до одного». Особенное внимание обращалось на сон Мичулина (изображение общества в духе утопического социализма, в виде пирамиды, где верхи давят на нижние слои -ПР): «В этом сне нельзя не видеть дерзкого умысла – изобразить в аллегорической форме Россию» (201). О повести доложено царю. Она признана «наиболее ''предосудительным'' и ''резким'' из всех, рассмотренных комитетом произведений». 21 апреля1848 г. автора, Салтыкова, арестовали. Над ним нависла угроза разжалования в солдаты и отправки на Кавказ. В конечном итоге Николай приказал: «снисходя к молодости Салтыкова», за «вредный образ мыслей и пагубное стремление к распространению идей, потрясших уже всю Западную Европу», выразившихся в обеих его повестях ( «Противоречия» и «Запутанное дело». Курсив текста- ПР), сослать Салтыкова на службу в Вятку (под особый контроль местного губернатора). 28 апреля Салтыков, в сопровождении жандармского офицера, отправлен в ссылку (не дали даже дня на сборы и прощание с родными).

 

    Исчерпав свои функции столь доблестным деянием, Меншиковский комитет   прекратил свое существование. Взамен его учрежден постоянный комитет, тоже негласный, с задачей наблюдения не только за периодикой, но и за книгами, Комитет 2-го апреля (1848 года), под руководством Д.П.Бутурлина. Кроме руководителя в Комитет назначены его членами Корф и Дегай. С некоторыми изменениями в составе, комитет существовал 8 лет, до смерти Николая. Его задачи сводились к следующему: 1.Осуществлять высший, в нравственном и политическом отношении, надзор за духом и направлением книгопечатанья. 2.Не касаясь цензуры, рассматривать то, что уже появилось в печати и докладывать о своих выводах царю. 225 3.Как установление неофициальное и негласное, комитет сам по себе не имеет никакой власти, все его заключения проходят через высочайшее утверждение, которое председатель комитета объявляет Уварову, а тот предает гласности (205).

 

   Председателем комитета утвержден Дмитрий Петрович Бутурлин (1790-1849 г.). Участник Отечественной войны. Полковник (генералом стал уже после войны). В 30-е — 40-е гг. – тайный советник, присутствующий в Сенате. Затем действительный тайный советник, член Государственного совета. В 1843 директор Императорской публичной библиотеки. Автор нескольких исторических сочинений на русском и французском языках, воспоминаний об Отечественной войне ( «История военной кампании 1812 г. Князь С. Г. Волконский»). В его «Истории…» много ошибок, подтасовок фактов, неумеренных похвал влиятельным живым особам и ругани мертвых и невлиятельных (206). О нем много рассказывается в воспоминаниях графини А.Д.Блудовой, основанных на рассказах ее отца, Д.Н.Блудова, видного государственного деятеля, отнюдь не либерала, но и не мракобеса. Лемке подробно цитирует эти воспоминания. Блудов резко расходился с Бутурлиным по вопросам цензуры: «Было ли это уже что-то   болезненное у Бутурлина, или врожденная резкость и деспотизм характера (которые неоспоримо существовали в нем), но он доходил до таких крайних мер, что иногда приходилось спросить себя: не плохая ли это шутка?» (206). Так, например, Бутурлин хотел, чтобы из акафиста (хвалебного славословия Христу, Богородице, святым) Покрова Божией Матери вырезали несколько стихов, находя, что они революционные (206). Блудов возражал: он-де таким образом осуждает своего ангела, св. Дмитрия Ростовского, сочинителя акафиста. «Кто бы ни сочинил, тут есть опасные выражения», – отвечал Бутурлин. Речь шла об упоминаниях в акафисте жестоких владык, укрощении их, о неправедных властях, «зачинающих рати». Блудов напоминал Бутурлину, что и в «Евангелии» есть места, осуждающие злых правителей.  «Так что ж? – возразил Дмитрий Петрович, переходя в шуточный тон, – если б „Евангелие“ не было такая известная книга (так!), конечно, надо бы было цензуре исправить ее» (206).

 

      Помимо Бутурлина, в состав комитета входили Модест Андреевич Корф и Павел Иванович Дегай. Первый – умный, лукавый царедворец, карьерист, на голову выше окружавших его посредственностей, не стесняющийся в средствах (выше мы говорили об его  «Записке»). Он старается сблизиться с царем, более или менее успешно. Ему Николай рассказывает о свидании с Пушкиным, прибывшим из ссылки. Корф пишет о благоволении к нему царя, о прогулке и разговоре с ним на вокзале в Царском селе. По его словам, Николай с одобрением отзывался о деятельности Комитета, осуждал критику Петра1, говорил о благотворно изменившемся после нагоняя направлении «Отечественных записок» (212). Другой член комитета – П.И. Дегай, юрист, доктор права, знаток юриспруденции, пропагандист юридических знаний. В словаре Брокгауза-Эфрона ему дается весьма лестная характеристика. Лемке не согласен с ней. Он напоминает активное участие Дегая в комитете 2 апреля. Его «Эврика!» в связи с повестью Салтыкова многого стоит (206-7).

 

      Повторяю. Никто из авторов и цензоров о Комитете, его составе, функциях, самом существовании официально не знал. В законе о печати не было никаких оснований для создания такого учреждения. Но это дела не меняло. Цензоры очень боялись такой дополнительной цензуры, направленной не только против авторов, но и против цензоров. Они оправдывали свою излишнюю осторожность и строгость  226 страхом перед Комитетом. Никитенко пишет, что панический ужас овладел умами. Ходили слухи, что комитет особенно занят отыскиванием вредных идей социализма и коммунизма, всякого рода либерализма, что готовятся жестокие наказания тем, кто излагает такие идеи в печати, способствует проникновению их в общество. По словам Никитенко, «Отечественные записки» и «Современник», как водится, поставлены были во главе виновников распространения подобных идей; министр просвещения на заседания Комитета не приглашался; «ни от кого не требовали объяснений, никому не дали узнать, в чем его обвиняют, а, между тем, обвинения были тяжкие» (208). Таким образом, за литературой надзирала официальная цензура, со всеми ее отделениями, с напуганными цензорами, чиновники особых поручений при Главном управлении цензуры, контрольные органы различных министерств и инстанций, недремлющее око Ш Отделения. А сверх того – негласный Комитет, таинственный и всесильный, действующий от имени царя. Многослойная сеть слежки за всем, что печаталось в России и ввозилось из-за границы.

 

     При этом главное внимание обращалось на «междустрочный смысл сочинений», не столько на видимую, «сколько на предполагаемую цель автора», не на прямое содержание статей, а на «приличие или уместность их». Комитет фиксировал не только всё крамольное, но и всё туманное, неопределенное, дающее повод к предположению и толкованию, по его мнению, было вредно, на что и указывалось министру просвещения. Уваров сам попал под слежку.

   Надзор Комитета распространялся и на сочинения, выпущенные ранее его создания. Например, в одной из его резолюций говорилось: «Хотя означенная поэма была рассмотрена цензурою еще прежде происшествий на Западе, но как проявление подобных мыслей ее не следовало допускать в нашей литературе»; на этом основании Комитет предлагал министру просвещения «сделать цензору за пропуск означенных стихов строгое замечание». Комитет контролировал и губернские ведомости, и совершенно специальные издания, местные сообщения (например, о 50-летнем юбилее наборщика в Митаве, о немецком словаре, где оказалось несколько неприличных слов и т. п.) (208).

 

  Комитет обращал внимание и на механизм управления цензурой, указывал на неисправности в цензурном ведомстве (208). А Уваров к этому времени не имел личных докладов у царя, лишен был всякой самостоятельности, не решался сам, даже при помощи Главного управления цензуры, принимать какие-либо решения, дозволяющие или запрещающие ту или иную статью. Он посылал их на утверждение в Ш Отделение, Орлову.

 

       Бутурлин обращался с Уваровым как с подчиненным. 16 апреля 1848 г., в первой официальной бумаге министру об учреждении Комитета, отдается распоряжение о доставлении для него в публичную библиотеку сведений о выпущенных книгах, брошюрах, отдельных листах. Далее следовали другие повеления. Уварову оставалось только выполнять их. 20 июня, согласно распоряжению Комитета, Уваров приказывает: «Не должно быть допускаемо в печать никаких, хотя бы и косвенных,  порицаний действий или распоряжений правительства и установленных властей, к какой бы степени сии последние ни принадлежали» (209). 29 июня приказ о цензуре изданий литографированных пособий, о необходимости указывать имя профессора, давшего разрешение литографировать свой курс (209).

 

   227Столкновение Комитета с редакцией газеты «Русский инвалид», издания  военного министерства, по поводу зарубежных известий о военных событиях. Комитет, от имени царя, обращается к военному министру. Пишет о неблагонамеренных изображениях военных событий, помещаемых в газетах вообще, в «Русском инвалиде» в частности. Утверждает, что рассуждения и подробности о военных действиях дают или могут дать повод «к превратным идеям»; «иногда и простое сообщение голых фактов <…> даже если изображать их в ярких красках того омерзения, коего они заслуживают, оказывалось бы не менее вредным и предосудительным» (211).

 

       К «Отечественным запискам», круто изменившим свое направление, Комитет относится довольно благожелательно. Иначе обстоит дело с «Современником». Цензура в 1848 г. «зарезала» подготовленный при нем, как бесплатное приложение,  «Иллюстрированный альманах», подготовленный И.Панаевым и Н.Некрасовым, Альманах был уже отпечатан. Выход его согласован с цензурой. Дано цензурное разрешение на выпуск. Но альманах так и не появился. А.Панаева .Н.Станицкий) вспоминала о многочисленных придирках к альманаху. Выбрасывались целые статьи. Сам Бутурлин высказал свое недовольство ее повестью «Семейство Тальниковых», открывавшей альманах. Его пометки на повести: «цинично», «неправдоподобно», «безнравственно». И итог: «не позволяю за безнравственность и подрыв родительской власти» (215). Запрещена была повесть Дружинина «Лола Монтес», «Старушка» А. Майкова, «Встречи на станции» И.Панаева – в целом произведения безобидные. Возмутили членов Комитета и карикатуры, помещенные в альманахе: «Они не должны быть допускаемы ни в каком случае. Пущенные в ход карикатуры не остановятся на одних литераторах и артистах. Любители изданий такого рода захотят потом выводить в них и администраторов». Внимание особо привлекли две карикатуры: «Белинский, не узнающий свою статью после ее напечатания» .е. изрезанную цензурой) и «Панаев и Некрасов».

  Готовя альманах, Некрасов думал этим поднять подписку на «Современник». Он не жалел денег на издание, заботился об его внешности, о рисунках. Альманах обошелся в 4 тысячи рублей серебром (большая сумма по тем временам).

 

После его запрещения  тираж (его не успели переплести) в пачках свален на чердаке у Некрасова. Когда через 10 лет, уже при Александре П, их хватились, оказалось, что часть была сожжена, другая украдена лакеем Некрасова и продана букинистам. Спасибо лакею. Благодаря ему альманах уцелел, хотя и в таком разобранном виде (ныне большая библиографическая редкость) (см. Смирнов-Сокольский, с.235).

 

          Даже Булгарин удостоился внимания Комитета. В июльской книге «Библиотеки для чтения» напечатаны его воспоминания, где речь шла и о М.М. Сперанском. Ведь тот уже давно не опальный. А все же лучше не упоминать. Комитет отмечает, что царь сделал ряд замечаний  на статью: преувеличена роль Сперанского, его падение приписывается лишь проискам недоброжелателей, с одобрением говорится об его финансовом плане и пр. Итог: император повелел «сделать автору приведенной статьи строгий за нее выговор» (216). Трудно сказать, кто был в данном случае инициатором. Сам ли царь обратил на статью внимание или Комитет помог ему сделать это?

 

     Один из петербургских знакомых Погодина сообщал ему, что цензура не пропустила в «Северной пчеле» объявление о книге М.Н. Куторги «История афинской республики»: «Заглавие казалось революционным… Ваше цензурное 228раз Елагин не пропускал, что картофель болен. Пожалуй и здесь можно видеть хулу против промысла» (Лемк216, Барсук1Х. 283).

 

   Никитенко пишет в «Дневнике»: «Действие цензуры превосходит всякое вероятие. Чего этим хотят достигнуть? Остановить деятельность мысли? Но ведь это все равно, что велеть реке плыть обратно» (216-17). Именно к этому времени относится ряд анекдотических примеров цензурных запретов: цензор Ахматов остановил печатанье пособия по арифметике, так как в нем были многоточия (их ставили часто вместо строк, вычеркнутых цензурой); цензор Елагин не пропускал в учебнике географии упоминание о том, что в Сибири ездят на собаках (требовал подтверждения министерства внутренних дел); цензор Мехелин? вымарывал все имена республиканцев, сражавшихся за свободу древней Греции и Рима. Сообщая эти и другие подобные факты, Никитенко добавляет: «Такой ужас навел на цензоров Бутурлин с братией, то есть с Корфом и Дегаем» (326).

 

  Даже изданиям полиции доставалось. «Ведомости С.-Петербургской полиции» напечатали уведомление, что статья одного автора не опубликована «по причинам, от редакции не зависящим» (217). Бутурлин сразу же пишет об этом Уварову, как о нарушении запрещения публиковать материалы, намекающие на цензурные строгости (Ле м² 17.по Барсук).Тот же знакомый, о котором шла речь выше, писал Погодину: «Ужас овладел всеми мыслящими и пишущими. Тайные доносы и шпионство еще более осложняли дело. Стали опасаться за каждый день свой, думая, что он может оказаться последним в кругу родных и друзей» (217).

  Лемке приводит ряд других примеров, свидетельствующих о безудержной строгости Kомитета (219). Уварову приказано распорядиться, чтобы университеты прекратили выписывать журналы и газеты. К декабрю 1848 г., по словам Никитенко, над обществом нависла непроницаемая свинцовая туча:  «Произвол в апогее», «наука бледнеет и прячется. Невежество возводится в систему»; «теперь в моде патриотизм, отвергающий все европейское, не исключая науки и искусства, и уверяющий, что Россия столь благословенна Богом, что проживет без науки и искусства»; люди верят, что все неурядицы на Западе произошли оттого, «что есть на свете физика, химия, астрономия, поэзия, живопись и т.д. <…> Теперь же все <…> болотные гады выползли, услышав, что просвещение застывает, цепенеет, разлагается» (220). Даже М. А. Дмитриев (писавший стихи-доносы на Белинского), по поводу запрещения статьи Погодина, в письме к нему резко отзывается о цензуре: «Неужели мы одни во всем мире лишены права мыслить и печатать?» (220).

 

       В конце1848 г. в дневнике Никитенко для обозначении России появилась иносказательная формула «Сандвичевы острова». События на Западе вызвали на «островах» страшный переполох: «Варварство торжествует там свою дикую победу над умом человеческим, который начинал мыслить, над образованием, которое начинало оперяться»; «Произвол, облеченный властью, в апогее: никогда еще не почитали его столь законным, как ныне», «Поэтому на Сандвичевых островах всякое поползновение мыслить, всякий благородный порыв <…> клеймятся и обрекаются гонению и гибели». О повороте назад, к самым мрачным временам, который оказался совсем не трудным для большинства: «Это даже не ход назад, а быстрый бег обратно…» (315).

 

   Такое попятное движение поддерживается и общественными настроениями. Никитенко рассказывает о защите одной магистерской диссертации по естественным 228наукам. Диссертант иногда вставлял латинские, немецкие, французские термины; 229на этом основании один из профессоров заявил, что тот «не любит своего отечества и презирает свой язык», намекнул, что диссертант «склонен к материализму» (диссертация была о зародышах у брюхоногих слизняков), т.е. профессор «вместо ученого диспута направился прямо к полицейскому доносу. Такова судьба науки на Сандвичевых островах. Мудрено ли, что тамошние власти презирают и науку и ученых?» (316).

 

    Погодин думает об адресе литераторов, о жалобе царю на лютость цензуры. И.Киреевский, напуганный этой идеей, просит Погодина ничего не предпринимать: в настоящий момент адрес совершенно неуместен, может принести лишь вред.

 

      В конце 1848 г. распространялась карикатура, отражающая события в разных странах: из бутылки с французским шампанским вылетела пробка, выплескиваются  троны, короли, министры; вторая бутылка с густым темным немецким пивом: из мутной влаги медленно выжимаются правители; третья бутылка с русским пенником (крепкой водкой) ; онаобтянута прочной веревкой и запечатана казенной печатью с орлом – Россия.

     Все перечисленные выше события относились к 1848-му году. Потом настал 1849-й. Бутурлин выступил со своим проектом закрытия университетов. Об этом шла речь в эпиграфе к главе. Проект, действительно, сделал имя Бутурлина печально знаменитым на века. Нерасов писал о замысле Бутурлина, уже покойного:

 

               О муж бессмертный! Не воспеты

               Еще никем твои слова,

               Но твердо помнит их молва!

               Пусть червь тебя могильный гложет,

               Но сей совет тебе поможет

               В потомство перейти верней,

               Чем том истории твоей…

 

 Об «Истории…» Бутурлина мы уже упоминали. Даже Уваров понимает мракобесие проекта. К тому же Бутурлин вмешивается в данном случае в дела не только порученной ему цензуры, но и в компетенцию министерства просвещения, подчиненного Уварову. Последний чувствует и немилость царя, возможность отставки. Вынужден играть ва- банк. В мартовской книге «Современника» (1849, т.Х1У, с.37-46) появилась без подписи статья И.И. Давыдова «О назначении русских университетов и участии их в общественном образовании», инспирированная Уваровым. Последний выступил в данном случае и в роли цензора.

 

     Профессор Давыдов – отнюдь не поборник прогресса. Он придерживался крайне реакционных взглядов. Ярый сторонник Уварова, его «теории официальной народности». Знаменательно. что он, читая лекции по русской литературе, не упоминал имени Пушкина. Позднее он – директор педагогического института, в котором учился Добролюбов. В переписке последнего нередко встречаются крайне враждебные отзывы о Давыдове. Против него направлена статья-памфлет Добролюбова «Партизан И. И.Давыдов во время Крымской войны», напечатанная осенью 1858 г. в «Колоколе» Герцена. Тем не менее, по прихоти случая, именно Давыдов выступил в 1849 г. критиком проекта Бутурлина, защитником 230университетов. И хотя он защищал их с реакционных позиций, в данном вопросе 230он оказался в какой-то степени союзником «Современника», сторонником просвещения. Не случайно его статья появилась в журнале Некрасова.

 

     Автор осуждал мысли и слухи о закрытии университетов. Он пытался объявить подобные слухи злонамеренными, противоречащими желаниям правительства. Университеты, по его словам, вовсе не вредны, даже полезны. Давыдов противопоставлял их, вообще Россию, пагубным идеям Запада. Там – смуты и потрясения, люди, для которых не существует ни вера, ни закон, ни права, ни обязанности. В России всё иначе: «в православной и боголюбимой Руси благоговение к Провидению, преданность Государю, любовь к России – эти святые чувствования никогда не переставали питать всех и каждого; ими спасены мы в годину бедствий; ими возвышены на степень могущественнейшей державы, какой не было в мире историческом. В благодарственном умилении к Подателю всех благ и Самодержцу нам остается лишь только наслаждаться этими благами» (226). Казалось, куда уж благонамереннее?! Целиком в духе «официальной народности»! Ан нет!

 

       Защищая университеты, Давыдов прибегает к любопытной уловке. Он пытается поставить на одну доску неназванного Бутурлина и тех людей, которые хотят неоправданных преобразований .е. закрытия университетов- ПР). Именно такие люди, по словам Давыдова, поверхностные, жаждущие перемен, распространяют слухи о закрытии университетов (намек, что такие люди смыкаются с европейскими сторонниками перемен). Желание закрыть университеты связывается Давыдовым с ложными понятиями, которые порождают «недовольство существующим и несбыточные мечты о нововведениях» (226). В статье идет речь     о благотворном участии университетов в общественном образовании. Они – опора престола. Из них «благородные юноши ежегодно исходят на верное служение обожаемому Монарху» (227).

 

       Статья произвела впечатление, ходила по рукам. Бутурлин принял бой. Уже через несколько дней после выхода «Современника», 17 марта он от имени Комитета пишет Уварову об этой статье, о том, что по внешнему изложению в ней нет ничего предосудительного, выражается благодарность правительству, преданность государю, любовь к России. Но внутренний её смысл – тайная мысль, которую не следовало допускать в печати –  «неуместное для частного лица вмешательство в дела правительства». По мнению Бутурлина, такие мысли можно было бы представить на благоусмотрение начальства, в виде выражения скромных желаний, но совсем иной вид они имеют в печати, в журнале; журналы не могут быть судьями в делах государственных. Поэтому Бутурлин требует сообщить ему имя автора, сделать внушение редакторам, особенно редактору «Современника», напечатавшему статью. Бутурлин предписывает сообщить всем цензорам, что правительство отнеслось к статье с неудовольствием, что ничего подобного в дальнейшем не должно допускаться. Решение комитета было доложено царю. Последовала высочайшая резолюция, одобрительная: «узнать, как сие могло быть пропущено» (228).    

 

            Уваров решил продолжать борьбу. 21-го марта его письмо-доклад императору. О том, что о закрытии университетов распространяются «подобные нелепые слухи»; от них «нельзя было ожидать ничего благоприятного»; он считал такие слухи «не заслуживающими серьезного внимания», так как правительственная власть, находящаяся «единственно в повелениях Вашего Императорского величества 231и в исполнителях священной воли вашей», не высказывала намерения закрыть университеты: «Ваше Императорское Величество не изволили изъявлять мне августейшей мысли об уничтожении или преобразовании наших высших учебных учреждений, напротив того, всегда благодушно ободряемый снисходительным вниманием Вашим к устройству учебных заведений министерства, я еще недавно удостоился слышать изъявление столь драгоценного для меня удовольствия Вашего Величества насчет похвального общего духа и порядка, сохранившихся в сие тяжкое время между обучающимся юношеством министерства народного просвещения».  Распространяемые слухи, по словам Уварова, «не могли произвести действия благоприятного»; они проникли и во внутренние губернии России, тревожат умы; родители опасаются за дальнейшее существование высших учебных учреждений, за образование детей. В докладе говорится о подробной Записке, которая ходит по рукам, направлена против общей системы образования; в ней требуется «уничтожения всех русских университетов, оставляя один дерптский неприкосновенным». Он, Уваров, объяснялся по этому вопросу с Орловым (шефом Ш отделения- ПР). Как раз в это время Уваров получил статью, напечатанную потом в «Современнике»; в ней нет ничего ни о слухах, ни о намерениях правительства, о чем говорит Комитет; «статья, написанная с благонамеренностью, с нелицемерной преданностью правительству, со знанием предмета <…> с любовью к просвещению истинному и благотворному»; Орлов согласился, что статья может содействовать исправлению «превратных толков» (230). Далее Уваров цитирует решение Комитета, который вынужден признать, «что статья <…> не имеет ничего предосудительного <…> везде говорится в ней о приверженности и благодарности к правительству, о преданности к государю, о любви к России» (231). Затем идет полемика Уварова с выводом комитета, что внутренний смысл статьи – «неуместное для частного лица вмешательство в дело правительства». Какой цензор или критик имеет дар «в выражениях преданности и благодарности открывать смысл совершенно тому противоположный?» — задает риторический вопрос Уваров. Он отмечает стремление комитета, не довольствуясь видимым смыслом, доискиваться смысла внутреннего, подозревать тайное значение и т.п.; это стремление «неизбежно ведет к произволу и несправедливым обвинениям в таких намерениях, которые обвиняемому и на мысль не приходили». Уваров в данный момент забыл, как он сам требовал искать тайный смысл!

 

      Он делает вывод, что статья благонамеренная: сам Комитет вынужден дважды это признать. Уваров берет ответственность на себя, пишет о том, что статья была представлена ему и им одобрена: если кто и должен отвечать за неё, то он сам. Уваров, естественно, не сообщает, что он, не только разрешил, но и инспирировал статью. Он старается возложить часть ответственности за её публикацию и на шефа Ш Отделения. Но главная суть его письма направлена против Бутурлинского комитета. Идет речь о существующем положении, когда с одной стороны оказывается министерство просвещения, с другой – Комитет, делающий свои заключения без учета каких-либо объяснений: при таком положении недоумения и столкновения «были и будут неизбежны», хотя он, Уваров, целый год прилагал все старания, чтобы предупредить такие столкновения, не утруждая царя преждевременными домогательствами (232).

 

         Уваров придумывает хитрый ход. Он предлагает отделить цензуру, по крайней мере цензуру журналов и газет, от министерства просвещения и передать ее в руки 232Комитета (ни за что не отвечающего -ПР). Тогда окажется единая власть, дающая направление печати; она должна «и непосредственно ответствовать .е. отвечать - ПР) за собственные свои распоряжения»; если будет на это высочайшее соизволение, можно передать цензуру периодики и в Ш Отделение, откуда бы поступали она в Комитет; подобные распоряжения дадут ему, Уварову, новые силы и возможности посвятить больше времени другим, основным частям работы министерства (233).

 

         Резолюция царя, резкая и грубая, ставшая одним из символов николаевского царствования: «Не вижу никакой уважительной причины изменять существующий ныне порядок; нахожу статью, пропущенную в „Современнике“, неприличною, ибо ни хвалить, ни бранить наши правительственные учреждения, для ответа на пустые толки,  не согласно ни с достоинством правительства, ни с порядком у нас, к счастию, существующим. Должно повиноваться, а рассуждения держать про себя.  Объявить цензорам, чтобы впредь подобного не пропускали, а в случае недоумений, спрашивали разрешений. Вам же путь ко мне всегда доступен» (233). Последняя фраза несколько смягчала общий тон резолюции, но сути дела не меняла: в столкновении с Комитетом Бутурлина Уваров потерпел поражение.

 

       Через 2 дня, 24 марта, последовало распоряжение Kомитета: ничего не должно быть допускаемо  «насчет наших правительственных учреждений» (233). Как бы итог полемики по поводу статьи об университетах. В ответ на ехидный запрос Бутурлина, когда будет опубликована царская резолюция, Уваров,  не хотевший ее печатать, сообщил, что высочайшая воля по поводу его доклада незамедлительно выполнена. Через месяц, в конце апреля, Уваров едет в Москву, осматривать университет. Погодин, воспевающий каждый его шаг, помещает в «Москвитянине» заметку о посещении Уварова. В ней отмечалось, между прочим: в то время как праздные люди толкуют «о каком-то преобразовании университета», приятно видеть, что государственный сановник… Бутурлин сразу обратил внимание на заметку. 18 апреля он сообщает Уварову о ней, рассматривая заметку, особенно фразу: «становится необходимым стать за университеты во имя просвещения», как нарушение воли царя (233). Бутурлин напоминает, что император 17 апреля собственноручно написал министру просвещения: «я решительно запрещаю все подобные статьи в журналах за и против университетов» (234). 21 апреля распоряжение о запрете было сделано. Последнее слово осталось за Бутурлиным.

 

     Хотя «Отечественные записки» продемонстрировали свою готовность «исправиться», цензура, отчасти по инерции, продолжает придираться к ним, реагируя на самые безобидные рецензии (234). Цензор журнала Краевского получает инструкцию: при пропуске «Отечественных записок» «действовать <…> с самою величайшею осмотрительностью» (235).

 

      Анекдотический пример цензурных придирок – книга влиятельного лейб-медика, тайного советника Маркуса «Etude sur l`etat social actuel en Europe», на французском языке, с опровержением идей утопического социализма, но, отчасти, и с изложением их взглядов. Комитет предложил Уварову сделать замечание цензору, пропустившему книгу (об авторе не поминалось). Уваров отказался это сделать: книга была разрешена Главным управлением цензуры. Но Бутурлин настаивал на своем, подробно, в 4-х пунктах, обосновав свое мнение. И делал вывод: «лучше<…> оставлять в прежнем о нем  (зле-ПР) неведении, нежели знакомить с ним, даже посредством порицаний и опровержений» (236).

    233Власти стремятся всеми способами ограничить ввоз иностранных книг.Уже 8 апреля 1848 г.? Уваров во всеподданнейшем докладе сообщает о мерах по цензурному ведомству в этом направлении. В частности о новой, более высокой, пошлине на ввоз заграничных книг (она должна была принести 60 тыс. годового дохода и сократить поступление книг с Запада). 31 мая1849 г. Kомитет запретил  «самым решительным образом», «на каком бы языке ни было, критики, как бы они благонамеренны ни были, на иностранные книги и сочинения, запрещенные и потому не должные быть известными» (137). Во главе комитета иностранной цензуры поставлен известный мракобес А.И. Красовский (см Эпоха обличит. жанра, с.64-5). По сути, ввоз иностранных книг прекращен. П.А.Ширинский – Шихматов  нем ниже) обращается к царю с вопросом: должны ли подвергаться цензуре иностранные книги, выписанные особами императорского дома. Ответ Николая: «Не исключать из цензуры, но при выдаче прописать, какие сочинения цензурою не пропускаются» (237). 18 декабря 1850 г. разрешено получать заграничные книги председателю и членам Государственного Совета, министрам и лицам на правах министров, «с подпискою никому не передавать этих книг», а министру народного просвещения приказано раз в месяц представлять царю «список книг, выписанных на имя означенных лиц, и на выдачу по принадлежности испрашивать высочайшее соизволение» (238).

 

    В 21 №    «Севeрной пчелы» за1849 г. (?) напечатана заметка Булгарина об извозчиках в Петербурге и Царском селе (концерты в Павловске), требующих плату сверх установленной таксы, особенно в плохую погоду, которая часто бывает в Петербурге. За пропуск заметки цензура получила внушение: она не должна допускать подобных выходок (239-40). Возможно, этот случай отразился в рассказах об отношениях Дубельта и Булгарина ( «климат царской резиденции бранишь!»), а также в стихотворении Добролюбова «Чувство законности» ( «От извозчиков зло и опасноси»). Последнее мало вероятно: стихотворение «Чувство законности» написано позднее, входит в цикл, направленный против либеральной «обличительной поэзии» 1860-х гг. Но не исключено, что мотив извозчиков, как пример мелочной сатиры, многократно повторявшийся в разные периоды, связан как-то   заметкой Булгарина.

 

       Работа Уварова над новым цензурным уставом. Еще 3-го апреля 1848 г. Меншиков сообщал Уварову о намерении царя приступить к пересмотру цензурного устава (200). Устав 1828 г. показался слишком либеральным, в связи с «излишней в нем свободой сочинителей и стеснением цензоров» (241). Уваров решил, что разработка и утверждение устава может оказаться ему полезным, укрепить положение цензурного ведомства и сделать излишним существование негласных комитетов.

 

      14 апреля создан комитет по пересмотру устава под председательством Ширинского-Шихматова. 5 мая 1848 г. царь одобрил основные положения его работы (240-41). Она продолжалась и в 1849 г. Предусматривалось крайнее ужесточение цензуры, ответственность сочинителей, независимо от ответственности цензоров. Положение литературы, особенно периодических изданий, становилось невыносимо тяжелым. Но никаких негласных комитетов в проекте устава не содержалось.           Комитет 2 апреля прекрасно это понял: новый цензурный проект –  угроза его существованию. Поэтому Комитет и постарался получить проект на собственное рассмотрение (241). Барон Корф добился, что все материалы Уварова по 234подготовке устава предварительно поступали в комитет 2 апреля. Реформа устава была в духе комитета, но тот решил провалить проект, став на более либеральную точку зрения. Журнал заседаний комитета пестрит резкими замечаниями «на излишние со стороны проекта стеснения печати», на «полную необоснованность желания репрессировать» и т.п. (241). Отвергается предложение учредить особый цензурный департамент (241). И делается вывод: в предлагаемом уставе мало нового, по сравнению с уставом 1828 г., а то, что ново – «бесполезно стесняет развитие печати»: «Некоторые из сих перемен и прибавок излишни, другие не удовлетворяют своему назначению, иные же невозможны в исполнении, и все вообще отнюдь не доказывают и не подтверждают собою необходимости в издании нового устава». Отмечалось, что устав 1828 г. имел недостатки, но они не существенны, что сами правила  его, если их не нарушать, более или менее достаточны для достижении цели, которую имеет правительство: «не вредя успехам истинного просвещения и не останавливая его развития, обуздывать печатное выражение всякой мысли неблагонамеренной или неосторожной». Поэтому нет необходимости изменять устав (242).

 

       После такого заключения Государственный Совет не одобрил проект устава в целом. Царь утвердил мнение Совета. Устав 1828 г. сохранился и, по словам Лемке, «попрежнему оставался лишь формой, прикрывавшей любое неюридическое содержание» (243) При этом была нарушена категорически высказанная воля царя о необходимости нового цензурного устава, чего никто не заметил, в том числе сам Николай.

 

     Итак, Уваров испытал двойное поражение: по вопросу об университетах и о цензурном уставе. В 1849 г. (20 октября), сразу после решения Государственного Совета, он выходит в отставку. Тяжелая болезнь. Смерть в 1855 г. Но активная деятельность его окончилась в конце 1840-х гг. Конец ее совсем не похож на триумфальное начало. Хотя взгляды его оставались столь же реакционными, как прежде, он оказался не у дел.

 

 Осенью 1849 г. умер и Бутурлин. На его место назначен Н.Н. Анненков. Вскоре умер и П.И.Дегай. Не известно, кем его заменили. Возможно, никем.

   Новый руководитель Комитета, генерал-адъютант Анненков, – фигура, вполне достойная Бутурлина. Ненависть к просвещению, науке, литературе. То же, что и у предшественника, понимание общественной жизни. Новым министром просвещения назначен князь П. А. Ширинский-Шихматов (1796 — 1853), литературный старовер, ревностный приверженец Шишкова (эпиграмма Пушкина: «Угрюмых тройка есть певцов — Шихматов, Шаховской, Шишков» -1.158). Воспитан в духе сурового церковного благочестия. Глубоко религиозное миросозерцание. Автор религиозно-нравственных и патриотических стихов, од. В 1830- гг. – председатель комитета иностранной цензуры. В 1842 г. товарищ министра просвещения. При Уварове готовил новый цензурный устав чем шла речь выше). После отставки Уварова стал министром. Корф, что назначение Шихматова встречено с неудовольствием: он не пользуется общественным уважением. Репутация человека ограниченного, святоши, обскуранта. Удивлялись, что царь, недовольный Уваровым, заменил его бывшим сподвижником Уварова, участником всех его действий. Острили, переделав его фамилию в Шахматов, что с его назначением «просвещению в России дан не только шах, но и мат». Вспоминали об его духовных стихах, одах, академических речах, «отличавшихся всегда строгим классицизмом и бездарностью» (245). Корф 235утверждал, что причина назначения Шихматова – его прежняя Записка царю, в которой речь шла о том, что университетское образование надо изменить так, «чтобы впредь все положения и выводы науки были основываемы не на умственных, а на религиозных истинах, в связи с богословием» (246-7). Записка царю понравилась, последовала аудиенция, во время которой Шихматов развил свои взгляды. Сразу после его ухода царь сказал: «Чего же нам искать еще министра просвещения? Вот он найден» (247). Никитенко в дневнике с похвалой отзывается о Шихматове, но пишет и об его ограниченности. Мало самостоятелен. Точный исполнитель приказов царя и других высокопоставленных лиц, «имевших целью усилить строгость правительственного контроля над школой и литературой…» (247). Не столь уж стар (менее 60 лет). Но всеми воспринимался как старик. Здесь, видимо, сказался не только возраст, но и литературная позиция, мировосприятие, связанное с его воспитанием и слабое здоровье. Сам он многократно говорил товарищу министра, А.С. Норову: «да будет вам известно, что у меня нет ни своей мысли, ни своей воли – я только слепое орудие воли государя» (247). Он «откровенно подал руку Комитету 2 апреля и указания его принимал не как посягательство на свою самостоятельность, а как дружелюбную помощь и содействие для достижения общей цели – сообщения литературе более удовлетворительного направления» (247).

 

        На посту министра Шихматов остается недолго февраля 1850 г. по весну 1853 г.). Он получил отпуск для заграничного лечения и в мае, в дороге, умер. И Шихматов, и Анненков, при всей их реакционности, враждебности малейшему проявлению либерализма, фигуры гораздо менее яркие, колоритные, чем их предшественники (Уваров, Бутурлин). Они –  исполнители, а не «творцы» в насаждении мракобесия. Но «творцов» и не требовалось. Машина была налажена и работала бесперебойно.

 

   Но вернемся к деятельности комитета 2 апреля. В 1849 г. самой серьезной была история петрашевцев.  Началась она с издания   «Карманного словаря…». Еще в 1845 г. М.В. Петрашевский .Буташевич), под псевдонимом Николая Кирилова, напечатал первый выпуск -М) «Карманного словаря иностранных слов, вошедших в состав русского языка» (250). Словарь предполагался в 4-х выпусках, но вышел лишь первый. На него власти сначала не обратили внимания.13-го ноября 1849 г. большим запозданием!) Анненков сообщал  Шихматову, что книга случайно дошла до Комитета, который «не мог не признать в ней направления не только двусмысленного, но и прямо предосудительного» (250). В ней усмотрено явное намерение «развивать такие идеи и понятия, которые у нас могли бы повести к одним лишь самым вредным последствиям». В книге много таких слов, которых  «самое даже благонамеренное объяснение их значения поведет к толкованиям, вовсе не свойственным образу и духу нашего правления и гражданского устройства». Но и обычным словам, при их толковании, «придан смысл неблагонамеренный» (251). Лемке приводит слова и их объяснения, привлекшие особенное внимание комитета: анализ, синтез, прогресс, идеал, ирония, максимум и др. Не бог весть какая крамола, хотя отзвук идей утопического социализма в словаре явно ощущался. Это стало важным пунктом обвинительного акта в деле петрашевцев (253). Требуется учитывать и обстановку «мрачного семилетия». Сперва «зачинщиков» том числе Достоевского) приговорили к смертной казни. В последний момент, уже перед эшафотом, казнь заменили каторгой (Петрашевскому бессрочной). Все непроданные экземпляры  «Словаря…» приказано изъять из 236продажи. Со следующей мотивировкой: хотя книга вышла до событий на Западе, вынудивших правительство усилить бдительность цензурного надзора, но такое сочинение по духу и направлению, всегда и во всякое время, с первого взгляда должно было подлежать запрету; министерству просвещения предложено решить, «можно ли цензора Крылова, имевшего неосторожность или неблагоразумие пропустить подобное сочинение в печать, оставлять в должности цензора». Резолюция царя: «не отбирая экземпляров упомянутого словаря, дабы чрез то не возбудить любопытства, стараться откупить их партикулярным образом» (251). Лишь заступничество Шихматова спасло Крылова от увольнения (Рус. старин.903 У111 с. 420). Давно конфискованный 2-й выпуск был сожжен в феврале 1853 г.

 

     Террор всё усиливается. В 1849 г. Никитенко пишет о «Наставлении…» для воспитанников военно-учебных заведений, составленном. Я.И. Ростовцевым (отнюдь не либералом; в 1825 г. он донес царю о готовящемся заговоре декабристов; в 1835 г. – начальник военно-учебных заведений; позднее, в 1857 г. – член негласного комитета по крестьянской реформе, к которой он относится неблагожелательно). По словам Никитенко, основная мысль  «Наставления…» Ростовцева сводится к следующему: мы должны изобрести такую науку, которая бы уживалась с официальной властью, желающей располагать убеждениями и понятиями людей; «Это уже не отрицательное намерение помешать науке посягать на существующий порядок вещей, но положительное усилие сделать из науки именно то, что нам угодно, то есть это чистое отрицание науки, которая потому именно и наука, что не знает других видов, кроме видов и законов человеческого разума» (330).

 

      1850-й год. Дошла очередь и до народа. Проявлена забота о «здоровом» чтении для него. Внимание комитета привлекло 11- е издание «Повести о приключениях английского милорда Георга…» (лубочный текст ХУШ в., доживший до ХХ-го. 97 изданий). Комитет обратил внимание на нескромные, эротические места и сделал вывод: успех подобных изданий свидетельствует о стремлении народа к чтению; министру просвещения предложено представить соображения, «каким образом умножить у нас издание и распространение в простом народе чтение книг, писанных языком, близким к его понятиям и быту и, под оболочкою романического или сказочного интереса, постоянно направляемых к утверждению наших простолюдинов в добрых нравах и в любви к правительству, государю и порядку».Через месяц Шихматов подал царю пространный доклад по поводу «Георга…», которого министр защищал: подобные книги, иногда греша против приличий и благопристойности, нисколько не опасны; хорошие книги в народном духе «ожидают еще своего Крылова»; выходят отдельные полезные книги, издаваемые министерствами просвещения и государственных имуществ ( «Русская книга для грамотных людей», «Сельское чтение»). Но всего полезнее, по мнению Шихматова, «было бы для правительства поощрять чтение книг не гражданской, а церковной печати», так как первые, в большинстве, –  бесполезное или вредное занятие;  а книги духовного содержания – гораздо  предпочительнее; надо издавать их и продавать по самой умеренной цене, в большом количестве экземпляров. Министр предлагал передать этот вопрос на обсуждение Синода. Царь одобрил предложение, но предложил выпускать и книги гражданской печати, «занимательного, но безвредного содержания», преимущественно для дворовых людей (256-7).

 

      237     Одновременно царю подан доклад о мерах «для ограждения России от преобладающего в чужих краях духа времени, враждебного монархическим началам, и от заразы коммунистических мнений, стремящихся к ниспровержению оснований гражданского общества».В этом докладе, помимо прочего, тоже идет речь о книгах для простого народа. Говорится о том, какими они должны быть. Перечисляются причины для их запрещения: 1. ничего неблагонамеренного, неосторожного о православной церкви и правительстве; 2. никаких описаний народных бедствий, нужд; 3. ничего о семейных несогласиях; 4. ничего о крепостных крестьянах, злоупотреблениях помещиков; 5. не пропускать соблазнительные рассказы, неблагопристойные выражения, но допускать грубые, невинные шутки, соответствующие нравам и образу жизни читателей. Получив высочайшее утверждение, это перечисление вошло в общее распоряжение по цензурному ведомству (258).

 

    В мае 1850 г. Шихматов поднял вопрос о цензуре лубочных картинок. В 1851 г. главноуправляющий П отделения императорской канцелярии гр. Блудов ответил, что такие картинки должны проходить на общих основаниях через обычную цензуру. Если там встретится что-либо   неблагонамеренное, то полиция, через губернаторов, препровождает такие картинки в министерство внутренних дел, принимающее меры к их уничтожению. Государственный Совет утвердил мнение Блудова. 12 апреля разослано указание о картинках губернаторам. Московский генерал-губернатор, А.А. Закревский, чтобы избежать сложностей, потребовал сдать все медные доски, с которых печатались картинки, велел разрубить их на мелкие куски и вернуть лом типографщикам (261).

 

­­    В 1850 г. комитет потребовал, чтобы петербургская цензура сообщила, кто автор какой-то гадальной книги и почему он думает, что звезды оказывают влияние на судьбы людей. Цензура ответила, что книгу, вероятно, сотым изданием, выпустил какой-то книгопродавец, а почему он думает о влиянии звезд ей неизвестно (335).

   В связи со всем происходящим работы у цензоров становилось всё больше. Они перестали справляться с ней. 15-го апреля 1850 г. всеподданнейший доклад Шихматова: в министерстве просвещения не хватает людей, чтобы осуществлять должный контроль. В качестве выхода Шихматов предлагает утвердить при министерстве «комитет людей истинно способных», из чиновников особых поручений (262).

 

   История с комедией Островского «Свои люди – сочтемся». Напечатанная в журнале «Москвитянин» в марте 1850-го г., она вызвала в Москве значительный шум. Комитет обратил на нее внимание. Особенно не понравился конец  (порок не наказан). Доложено царю. Тот согласился с мнением Комитета:  «совершенно справедливо, напрасно печатано, играть же запретить» (262). Об этом сообщено Шихматову. Тот поручил попечителю Московского учебного округа «пригласить к себе автора комедии и вразумить его». Островскому прочитан ряд нравоучений о необходимости противопоставления пороку добродетели, картинам смешного и преступного такие помыслы и деяния, которые возвышают душу. В итоге пояснили, что задача пьес  «в утверждении того, столь важного для жизни общественной и частной верования, что злодеяния находят достойную кару еще и на земле». Островский, ошеломленный такой «проработкой», выражает через попечителя благодарность министру просвещения за советы, обещает принять их в соображение в будущих своих произведениях, «если он почувствует себя способным к 238продолжению начатого им литературного поприща» (262). Только-только начал его, но после вразумлений подумывает о прекращении. В середине 50-х годов, уже после смерти Николая, пьеса вошла в первое двухтомное собрание сочинений Островского, с изменениями по требованию цензуры отдельных сцен, с новым концом: появляется квартальный, сообщающий, что «по предписанию начальства» он  должен  передать Подхалюзина следственному приставу по делу о скрытии имущества несостоятельного купца Большова. Добродетель торжествует. Порок наказан. Островский чувствует себя, как человек, которому велели бы самому себе отрубить руку или ногу. В этой редакции пьеса была поставлена в первый раз в Петербурге в январе 1861 г. (Александринский театр), а в первоначальном варианте лишь в 1881 г., на частной сцене в Москве.

 

   История с П.А. Плетневым, человеком в высшей степени благонамеренным, ректором петербургского университета, позднее попечителем петербургского учебного округа, преподавателем словесности Александру П и великим князям и т.п. 8 февраля 1850 года он выступил на университетском торжественном акте, с отчетом о состоянии дел университета в 1849 г. Материалы выступлений были напечатаны. Комитет обратил на них внимание, в частности на отчет Плетнева. Указывалось, что во время чтения отчета присутствовали и студенты: в Слове ректора они будут искать выражения видов правительства; оно должно быть предельно просто и ясно, не давать повода к превратным, произвольным толкованиям; в нем должно содержаться «проявление духа, чуждого туманных и суесловных теорий и утопий Запада – духа монархического и самобытного в исключительно-русском направлении». По мнению Комитета, Слово не вполне соответствует этим требованиям. Оно состоит из 11 частей-параграфов, из них первые 10 не вызывают замечаний. Но 11-я, содержащая общий заключительный взгляд на цель и назначение университетского образования, к сожалению, далека от упомянутых условий; выражения ее темны, отвлеченны, иногда неудобопонятны; в ней «более высокопарных фраз, нежели тех понятий и верований, которые мы привыкли считать заповедною нашей святынею; более стремления к эффекту, нежели тех русских, кровных наших идей, от охранения и беспрестанного распространения которых между новым поколением зависит благо и спокойствие нашей державы».

 

        Ничего прямо предосудительного в отчете не усмотрено, но в нем, по мнению Комитета, присутствуют недомолвки, недостаточно отчетливо высказанные мысли, которые легко истолковать в смысле предосудительном; здесь нет того, что можно бы было поставить в вину частному писателю, но следовало бы избегать педагогу, оратору (263). Комитет признает, что и 11-я часть Слова, вызвавшая особые нападки, и всё Слово весьма благонамеренны, но этого недостаточно. В Слове, по мнению комитета, справедливо отмечено, что первые начала в университетском образовании –  «чувство религиозное  и чувство нравственное» (263). Но в нем не сказано, что «направление всем нравственным и умственным действиям дается у нас по воле монарха»: «Но отчего же умолчено о чувствах верноподданнических и любви к престолу..?». «Без тех же чувств верноподданства и любви к престолу, ревностного стремления к охранению коренных государственных учреждений, одни общие идеи об условиях и добродетелях, указываемые автором, также могут не только остаться суетным приобретением ума, но даже и увлечь за пределы позволительного и законного» (264-65). И вновь упоминание о революционных 239событиях во Франции и Германии, как пример возможных вредных истолкований. Комитет  вновь и вновь повторяет фразы о началах православия, самодержавия, народности, якобы не подчеркнутых в достаточной степени Плетневым. Речь идет уже не о том, что сказано, а о том, что не сказано, хотя, с точки зрения комитета, должно быть сказано.

 

       3 января 1850 г. Плетнев пишет Жуковскому о всех этих передрягах, о Меншиковском и Бутурлинском комитетах. Он узнал, что Бутурлинский комитет подал царю на него донос, находя в его действиях и отчетах «смесь либеральных идей». В итоге последовало высочайшее повеление, чтобы в речах на торжественных актах было как можно меньше отвлеченности, чтобы прямо и положительно объяснялась необходимость и польза образования русского юношества на той тройственной его основе, которая неоднократно выражаема была в разных актах нашего правительства, именно на православие, самодержавие и народность (265). Повеление имело общий смысл, но в подтексте его ощущалось согласие царя с оценкой комитета по поводу выступления Плетнева.

 

     История с Н.Г. Устряловым, консервативным историком, негласным цензором. Он в милости у Шихматова. Автор «Начертания русской истории…», пособия для средних учебных заведений. Архиблагонамеренный. Но комитет и им недоволен. Обращает внимание на то, что смерть царевича Дмитрия названа в учебнике странным, не вполне выясненным событием, что, говоря о письмах Екатерины П Вольтеру, автор упоминает об ее похвалах последнему. В результате царь не разрешил нового издания писем Екатерины. И она подверглась цензуре (266-7).

 

           В дневнике Никитенко за 1850 г. сообщается о новых гонениях на философию (требование ограничить ее логикой). А в 1851 г.произошел скандал, вызванный публикацией лекции одного из одесских профессоров Ришельевского лицея о Шеллинге. Комитет обратил на нее внимание: уместно ли в лицее? Царь откликнулся: «Весьма справедливо; одна модная чепуха». Министру просвещения приказано доложить, «отчего подобный вздор преподается в лицее, когда и в университетах мы его уничтожаем». Когда комитет сообщил царю фамилию лектора (Михневич), тот прибавил к своей прежней резолюции: «тем более должно обратить на него внимание, что он по-видимому поляк». Получился конфуз: Михневич оказался не поляком, а сыном православного священника, окончил киевскую духовную академию, был человеком, преданным престолу, крайне благонамеренным. Его речь содержала критику Шеллинга с точки зрения учения православной веры (272-3, 334).

 

    В дневнике Никитенко приводится множество таких фактов: постановление о том, что можно увольнять чиновников за неблагонадежность, даже тогда, когда ее нельзя доказать; приказание в гимназиях  «учить фронту»; подчинение, по представлению комитета, неофициальной части «Губернских ведомостей» общей цензуре; учреждение нового цензурного комитета для рассмотрения учебных книг и пособий и др. (267,269, 338-9). Никитенко пишет, что ныне в России существует 12 разных цензур: «Если считать всех лиц, заведующих цензурою, их окажется больше, чем книг, печатаемых в течение года» (269). Но многим и этого казалось мало: сообщали о поблажках писателям, требовали усиления цензурного контроля. Проект председателя военно-цензурного комитета, барона А.С. Медема: крайне подробные инструкции редакторам и цензорам; последним предлагалось поручить не только выбрасывать «неудобные“ выражения и мысли, но и заменять их своими, 240“согласными с видами правительства» (269). Министр иностранных дел, с похвалой отзываясь о проекте, выражал сомнение в его осуществимости (269). Никитенко: писал по этому поводу: «Общество быстро погружается в варварство: спасай, кто может, свою душу!» (335-56).

 

 Даже Корфа допекло. Он писал брату, что всё, делаемое в негласном комитете, вызывает у него омерзение; «он давно бы бежал оттуда, если б не надежда иногда что-нибудь   устраивать в пользу преследуемых» (271). Не верится в искренность этих слов, но появление их знаменательно.

 

  Весьма любопытен и отзыв Дубельта об издаваемых сочинениях Жуковского О том, что «само имя автора свидетельствует об их благонадежности. Тем не менее его сочинения духовно слишком жизненны, а политически слишком развернуты и свежи, чтобы можно их представить без опасения к чтению юной публике». О частом употреблении в них слов свобода, равенство, реформа, многократном обращении к понятиям: движение века вперед, вечные начала, единство народов, собственность есть кража и подобное «останавливают внимание читателей и возбуждают деятельность рассудка, вызывают размышления, иногда неверные. Лучше не касаться струн, сотрясение которых принесло столько разрушительных переворотов в современном мире. Самое верное средство предостережения от зла – удалить само понятие о нем».

 

  С Жуковским случались цензурные казусы до самого конца царствования Николая и даже в первые годы после его смерти: с одной стороны – никто вроде бы не сомневается в благонадежности поэта; с другой … Как пример приведу историю публикации сборника статей и воспоминаний Жуковсого вскоре после смерти Николая. В архиве сохранились замечания цензора К.С. Сербиновича на этот сборник. В целом они доброжелательные, что закономерно. Содержание сборника – религиозные размышления автора об Откровении, бытии Бога, о душе, о смерти, о молитве, о свободе: «Что есть свобода в высшем смысле? Совершенное подчинение воле Божией всегда, во всем, везде и ничему иному» (курсив текста-ПР). По словам Жуковского, всякий шаг науки – приближение к Богу, красота – тайное выражение божественного, а «идеал красоты есть Бог».

 

  Затрагиваются в сборнике и вопросы политики, революционных событий на Западе (часть статей написана в начале1848 года): «всеобщее отвержение всякой власти называется теперь свободою, движением вперед, торжеством человечества, освобождением разума». Жуковский сравнивает сторонников таких взглядов с толпой зверей, вырвавшихся на волю, и задает риторический вопрос: «И что бы произвела эта свобода, это движение вперед, это ниспровержение всякой власти, это неограниченное самодержавие народа?» По словам Жуковского, самодержавие растет и созревает, вместе с ростом России, очищается,  все ближе «подходит к своему божественному смыслу. Оно приведет народ “ вернее всех бумажных конституций <…> без всех потрясений, медлительным путем <…> к той цели, к которой все земные народы стремятся, к свободе». Слово свобода зачеркнуто цензором и заменено словами эта цель.

 

    В целом же всё крайне благонамеренно. Не случайно цензор отмечает: мысль Жуковского не всегда развита в подробностях, но она «не исключает повиновения властям, а напротив того заключает его в себе, ибо повиноваться властям велит Бог».

 

  При всем при том статьи и воспоминания Жуковского вызывают многочисленные вопросы и замечания цензора. Кое-что он требует исключить, подвергнуть 241церковной цензуре. Слишком уж масштабные проблемы затрагивает Жуковский, слишком своеобразно рассуждает он о Боге, человеке, вере, жизни и смерти. Всё вроде бы с официальных позиций, но можно попасть впросак. В частности особые сомнения вызывает статья «К графу Ш. О происшествиях 1848 года», о которой идет речь в Записке П. А. Вяземского, в это время товарища министра народного просвещения, члена Главного управления цензуры. В Записке сообщается о сборнике Жуковского, который цензурный комитет рассматривал 25 ноября 56 года, в частности о статье «К графу Ш». Статья состояла из трех частей: первая – «О необходимости завоеваний России» почти целиком вычеркнута цензором, кроме раздела о Полъше. В ней шла речь о том, что все завоевания России были вынужденными, за исключением завоевания Польши, но Россия не одна в этом виновата и, во всяком случае,  внук не обязан отвечать за ошибки бабки, он должен сохранять «свое царство в той целости, какой получил от его предков».

 

  В третей части оправдывались действия прусского короля во время волнений ( «мятежа») в Берлине. Цензура сочла этот материал несвоевременным и повелела исключить его.

 

 Наибольший интерес вызвала вторая часть. В ней Жуковский вспоминает с трогательным волнением о событиях конца 1825 года, перед декабристским восстанием. О нем не говорится. Речь идет о том, что Николай, зная, что он должен наследовать престол, что Константин на него не претендует, как только до столицы дошло известие о кончине Александра «в тот же час принес присягу на верность подданства Великому Князю Константину Павловичу и призвал всю Россию к этой присяге». Рассказ Жуковского в деталях расходился с изложением этого эпизода у барона Корфа (со слов императора). Но оба рассказа восхваляли поведение Николая. Получалось некоторое разночтение. Да и вообще вопрос о том, печатать или нет известия, касающиеся царя, цензура была не правомочна. Поэтому Вяземский склоняется     к тому, что воспоминания Жуковского более точны, что его свидетельства не подлежат сомнению, но его разночтения с бароном Корфом не существенны. Вяземский упоминает о волнении, чувстве скорби, которое должен был испытывать в то минуту Николай (поэтому мог забыть какие-то детали, подробности, обстоятельства). Возникает вопрос и о том, что воспоминания относятся не к историческим событиям, а к личности государя и, может быть, не следует публиковать их. «Но они принадлежат потомству и показывают характер Государя в таком блеске, что жаль предать их забвению. Невозможно отрицать достоверность его рассказа, его живого отклика». Вяземский предлагает послать воспоминания Жуковского на решение новому царю, Александру П: они должны быть «представлены на благоусмотрение Его Императорского Величества, который один, как сын и Государь, решит <нрзб> вопрос: должны или нет сохранять во всей полноте рассказ Жуковского о минуте столь священной и достопамятной в жизни покойного Государя» (См.РГИА, ф. 1673,оп 1, N 289. РНБ, ф.236, Данилевский Г. П., N184. Вяземский П. А. Благодарю Тимура Гузаирова за сообщенные мне материалы- ПР)

 

  История с французской танцовщицей Фанни Эйслер. Огромный ее успех. Триумфальная встреча в Москве. Царь недоволен. С благословления царя в «Северной пчеле» напечатаны дубовые стихи с осуждением ее почитателей. Комитет, не зная этого, осудил стихи (373-5). На этот раз оплошал.

 

   242О цензуре нот (275). О необходимости строгого наблюдения за журналами, чтобы они не превышали разрешенный объем (276). История с дешевой распродажей непроданных томов старых «Отечественных записок» (за 1840,41, 43 гг.). Там статьи Белинского, цикл Герцена (имя которого вообще запрещено упоминать) «Диллетантизм в науке».  Отдано распоряжение выкупать эти тома, изъять их из библиотек (277). Даже А.Майков опасается печатать свои лирические стихи. Даль пишет Погодину: «У меня лежит до сотни повестушек, но пусть гниют. Спокойно спать; и не соблазняйте… Времена шатки, береги шапки!» (273).

 

      В 1852 г. цензурные придирки к изданию Кантемира и Хемницера (сатира, басни, даже написанные в ХУШ веке, вызывают опасения). 11 марта высочайшая резолюция: «по моему мнению, сочинений Кантемира ни в каком отношении нет пользы перепечатывать, пусть себе пылятся и гниют в задних шкафах библиотек, где занимают лишнее место» (283-4).

 

     Смерть Гоголя. Тургенев за статью о нем арестован и сослан. Погодин попал под надзор за статью о пьесе Кукольника «Денщик», за черную рамку статьи о Гоголе

    Особенный резонанс получила история со славянофильским «Московским сборником». Издание его финансировал А.И.Кошеев. Редатировал сборник И.С. Аксаков. Участвовали в нем братья Киреевские, братья Аксаковы, А.С.Хомяков, Ю.Ф. Самарин, князь Черкаский, С.М.Соловьев, И.Д. Беляев. 21 апреля 52 вышел первый том сборника (из предполагаемых 4-х). Правительство давно, с тридцатых годов, еще до запрета «Европейца», с подозрением относилось к славянофилам. Они были в высшей степени православны, ориентировались на простой народ, на крестьянство, этические ценности, связанные с ним. Положительно относились к монархии, к императору, считая империю – врожденной спецификой России. Но умничали, рассуждали о высшей политике, неодобрительно отзывались об администрации, значительную часть которой составляли немцы. Выражали братскую любовь и сочувствие угнетенным Западным славянам (вновь вмешательство в высшую политику, которое могло осложнить отношения с иностранными государствами). Всё это отразилось в «Москвском сборнике», вызывая недовольство властей.

 

    Редактор его, И.С. Аксаков, совсем недавно, в 50 г., подвергся цензурным преследованиям: запрещена его драма «Освобождение Москвы в 1612 году» после премьеры на сцене Московского Малого театра; запрещена и комедия «Князь Луповицкий или Приезд в деревню». Весной 49 г. Аксакова арестовали, но вскоре освободили. Как будто бы за него заступился царь, сказавший начальнику Ш Отделения: «Призови, прочти, вразуми, отпусти!». Отпустить отпустили, но все же установили за Аксаковым негласный надзор. 4 июня о сборнике пишет Анненков (председатель Комитета 2 апреля) Шихматову: о том, что еще ранее обратил внимание на «зловредный альманах», в котором помещены «неприличные насмешки» над обществом. Особое внимание привлекли статьи И. Киреевского «О характере просвещения Европы и об его отношении к просвещению России (Письмо к графу Е.Е. Комаровскому)», И. Аксакова «Несколько слов о Гоголе», К. Аксакова «Богатыри времен великого князя Владимира по русским песням», «О древнем быте у славян вообще и у русских в особенности (по поводу мнений о родовом быте)». На содержании статей я останавливаться не буду. Отмечу лишь, что статья И. Киреевского в значительной степени перекликалась с его же статей «Х1Х век», послужившей главной причиной запрещения в 32 году журнала «Европеец». Уже 243тогда Киреевский назван «неблагомысленным и неблагонадежным». Такую репутации он сохранил на много лет.

 

  Комитет 2 апреля дает обзор и статьи К.Аксакова о древнем быте славян. Он отдает справедливость ученым поискам автора, верит, что у него не было предосудительной цели, но приходит к выводу, что статья может приобрести двусмысленный характер (284). Нравится Комитету то, что из статьи становится ясно, чего «ожидать должно от своевольства и безначалия». Нравится и другое: по словам ее автора, в жизни русского народа постепенно возникло другое начало –  «именно начало единовластия и неограниченного самодержавия». Но Аксаков, по мнению Комитета, к сожалению, «подробно не остановившись на последнем, создал талантливую, но не дорисованную картину». Комитет пытается ее дорисовать: дает краткий обзор русской самодержавной власти, от Иоанна Ш-го до Петра; речь идет и о смутном времени, о «всенародном акте призыва на царствование Михаила Федоровича»; в этом акте «окончательно запечатлелось самодержавное единовластие русских монархов, утвержденное могучею рукой Петра Великого на началах европейской государственной жизни» (285).

 

    Таким образом, кое-с чем соглашаясь, Комитет решительно осуждает отсутствие в статье Аксакова развернутого славословия правлению имперской России. Поэтому предлагается поставить на вид Аксакову, призвав его к осторожности на будущее время, запретить где-либо   перепечатывать его статью, обратить внимание на пропустившего ее цензора кн. Львова, «не оставляя его без соответствующего наказания» (285).

    Еще об одной статье,  К.Аксакова, о богатырях времен князя Владимира.

 

 

Речь в ней идет о фольклоре, главным образом былинном, помещенном в «Сборнике» Кирши Данилоова. Естественно, что автор передавал содержание текстов, цитировал их. Именно они составляли основу статьи. Речь шла в основном о богатырях двора князя Владимира, отмечалось, что это не реальный мир, а сказочное отражение его в народных песнях. О самом Владимире говорилось, как и в былинах, не так уж много. Речь шла о том, что именно при его дворе начинается обычно действие: славный пир, пирование

 

                  Как во славном городе во Киеве,

                  У ласкового князя, у Владимира

 

 Отмечается, что Владимир радушный, гостеприимный хозяин, «красное солнышко»,

что он «ласковый» (постоянный эпитет в его описании), добродушный, приветливый, что он именно христианский, православный правитель. Христианская основа, по словам Аксакова, вообще подчеркивается в былинах, противопоставляется началу не христианскому. Богатыри подчеркивают отсутствие икон при дворах иноземных государств, в Золотой орде, на которые можно бы помолиться:

 

                     Некому у тя помолиться,

                     Не за что стенам поклониться

 

      Для былинного мира характерно подчеркиванье и семейного начала. Богатыри относятся с почтением к отцу, матери, просят их благословления, собираясь на 244подвиг. Они повинуются родителям (когда Василий Буслаев слишком разбушевался, новгородцы просят защиты у его матери; та сажает сына под «замки и запоры“).

 

  Все это не должно было вызывать неблагосклонного внимание цензуры. Но многое могло не понравится. Начиная с деталей. В статье отмечается, что богатыри сидят на пиру на скамье не по аристократическому праву, а по заслугам. Здесь и богатый боярин Стар, и Алеша Попович, и приезжий Дунай, все равны. А главным является Илья Муромец – крестьянский сын (его постоянный эпитет).

 

  В статье отмечается и то, что князь Владимир, при всех своих положительных чертах, не наделен богатырской силой, решительностью, даже храбростью; он часто смущается, пугается, не знает, что делать при наступлении беды, если в Киеве в тот момент не оказалось кого-либо из богатырей. Особенно боится он грозных посланцев из Орды, которые ведут себя за столом грубо и нагло. Когда приходит с войском Калин-царь, грозит взять Киев, а “ Владимира-князя в полон полонить», Владимир просит Илью Муромца «думушку думать»:

 

                        Сдать ли мне Киев,

                        Не сдать ли Киев,

                        Без бою, без драки,

                        Без кровопролития напрасного

 

     И только вмешательство Ильи выручает князя.

   Иногда Владимир совершает безнравственные поступки. Когда Добрыня Никитыч уезжает на долгий срок совершать подвиги, он разрешает своей жене, по истечении этого срока, выйти замуж, за кого угодно, кроме Алеши Поповича. Князь Владимир сватает жену именно за Алешу. Добрыня, возвратившись, с упреком говорит князю:

 

                  Не диво Алеше Поповичу, –

                  Диво князю Владимиру;

                  Хочет у жива мужа жену отнять

 

     Приводит Аксаков и ряд текстов, где жена князя Владимира, Афросинья-королевишна, изображается влюбчивой и сластолюбивой. Она способна на злое дело. В былине «Сорок калик со каликою» рассказывается, что она вльбляется в атамана странников, идущих в Иерусалим на богомолье. Когда тот отказывается выполнить ее домогательства, она, при помощи Алеши Поповича, подкладывает ему в сумку серебряную чарочку и обвиняет в воровстве. Странников обыскивают и… На этом Аксаков обрывает перессказ, «так как эта прекрасная песня» выходит за рамки богатырских, которым посвящена статья, и нужна только для изображения характера Алеши Поповича, пособника во злом деле. Аксаков, видимо понимает, что этот эпизод привлечет внимание цензуры, что и произошло на самом деле.

 

  Такой же сластолюбивой и неверной княгиня предстает в былине о Тугарине, прямом враге народа Киева и князя. Она благоволит Тугарину, называет его «милым другом», ругает Алешу, который с ним расправился: «Но княгиня бранила Алешу, что он разлучил ее с милым другом, с молодым тугариным Змеевичем». Понятно, что такая статья, особенно в общем контексте «Московского сборника», по замыслу совершенно не оппозиционная, послужила тоже одной из причин обвинения.

 

 245В итоге «Московский сборник»  запрещен. Второй том его не вышел. Как и остальные планируемые тома. Так как их предполагалось всего четыре, возник вопрос: не следует ли подчинить подобные издания правилам о журналах и газетах, разрешаемых только лично царем (285). Резолюция Николая: «всё справедливо» (286). Многие считали, что дело о «Московском сборнике» раздуто Шихматовым и Ш Отделением. Думается, оно идет в общем русле цензурной политики того времени. 3 марта 1853 г. приведено в исполнение решение по всеподданнейшему докладу Шихматова: 1) 2-й том «Московского сборника» запретить; 2) прекратить издание этого сборника; 3) редактора его, И.С. Аксакова, лишить права редактировать какие-либо издания; 4) участникам сборника (перечисляются имена) сделать «наистрожайшее внушение за желание распространить нелепые и вредные понятия, приказать в дальнейшем представлять свои рукописи в Главное управление цензуры» (286). Шихматов хотел вообще лишить их права печататься, но Орлов Отделение) несколько смягчил наказание, в то же время установив за ними, «как людьми открыто неблагонамеренными», явный полицейский надзор (286). 

 

   Наказан и цензор, В.В. Львов, сочувствовавший славянофилам (он прежде сотрудничал в «Мосвитянине»). Львов получил строгий выговор и вскоре вышел в отставку.

 

   Цензура свирепствовала.  Недовольство ею дошло до того, что сам Комитет пишет Шихматову о слухах по поводу цензоров, которые идут гораздо далее видов властей, и выражает надежду, что «бдительность высшего правительства, направленная единственно против предосудительного или неблагонамеренного, отнюдь не будет принимаема цензорами за повод к действиям стеснительным или произвольным» (287). Цензоры же были просто  напуганы деятельностью того самого Комитета, который ныне упрекал их за излишнюю строгость.

 

    Недоумевающий по поводу обвинения в излишней строгости Шихматов сообщил все же цензорам о письме Комитета. Попечитель Петербургского округа Мусин-Пушкин поспешил реабилитировать цензоров. 3 мая он пишет Шихматову, прося довести до сведения царя, что «никто из цензоров не действовал и не действует стеснительно или произвольно». Слухи же распускают  «люди вредные, ищущие средств ослабить благонамеренное и весьма полезное действие цензуры» или «люди легковерные и неосновательные» (287). По совету своего умного директора канцелярии Шихматов просьбы Мусина-Пушкина не выполнил. Влезать в полемику с Комитетом не имело смысла.

 

  Множество мелких придирок 1852 г. В «Санкт Петербургских Ведомостях» рассказывалось о новом парижском танце М а з е п а; Шихматову показалось, что в сообщении содержится насмешка над Россией, так как Мазепа – ненавистное для всякого русского имя. Сделан строжайший выговор цензору Пейкеру, а редактора Очкина пригрозили отдать под суд (344, 524-5).

 

     Вероятно, в 1852 г. из ведения Комитета изъяты духовные сочинения на восточных и еврейском языках, которые переданы в особый комитет. Такое изменение не свидетельствовало об уменьшении влияния комитета 2 апреля, о недоверии к нему. Возможно, Комитет, слишком перегруженный делами, сам попросил об этом изъятии. Характерно, что как раз в это время  Комитет получил право окончательного самостоятельного решения, право доводить до сведения царя только особенно важные дела, вопросы законодательного характера и пр. По сути 246право окончательного решения свидетельствовало о безграничном доверии царя и передаче комитету всей власти над литературой (288).

 

    Дальше события развивакись в том же духе. В 1853 г. Никитенко записывает в дневник: «Действия цензуры превосходят всякое вероятие». Чего хотят достигнуть? остановить деятельность мысли?, – с грустью спрашивает он. «Но ведь это все равно, что велеть реке плыть обратно» (362). Все нелепости цензоры сваливают  на негласный комитет, «ссылаясь на него, как на пугало, которое грозит наказанием за каждое напечатанное слово» (363).

 

 

        В 1853 г. почти одновременно меняются председатель комитета 2 апреля и министр просвещения. В марте Анненков становится Новороссийским и Бессарабским генерал-губернатором. Вместо него назначен давно жаждущий этого места М.А.Корф. В марте того же 1853 г. уходит в отпуск для лечения Шихматов. Исполнять его обязанности поручено А.С. Норову. По сути дела еще при Шихматове Норов управлял министерством.11 апреля 1854 г. его назначают министром товарищем министра с 1855 г. становится П.А. Вяземский. ( «Обзор…» –перечисление министров, попечителей -341)

   Как и многие другие сановники, Норов (род. в 1795 г.) – участник Отечественной войны. Раненный попал в плен. Ему ампутировали ногу. С 1823 г. гражданская служба. Чиновник особых поручений при министре внутренних дел. Позднее работа в комиссии приема прошений на высочайшее имя. С 1850-го года деятельность в министерстве просвещения. Его назначают сразу (1850) товарищем министра, а после смерти Шихматова – министром.

 

  Как и Уваров, Норов изучает литературы Востока, классические древности. Знает ряд восточных языков, в том числе еврейский. В 1821 г. путешествует по Европе. Описание путешествия 2 тт.). Интерес к истории церкви. Путешествие в Палестину, Египет, другие страны Востока. Автор книги «По святым местам». С 1851 г. член Академии Наук по отделению русского языка и словесности. Таким образом, неплохо образован. Мягкий, гуманный, просвещенный человек, немало знавший, но не обладавший, как и все министры просвещения периода 1816-1858 гг., серьезным образованием и умом (289).

 

   Бесхарактерный, подверженный разнообразным влияниям, похожий на «старого младенца» (дневник Я.И. Ростовцева), Норов ратовал за более самостоятельное положение министерства просвещения, за «благоразумную» свободу науки и литературы. В то же время он выступал против «одностороннего реализма», за классическое, гуманитарное образование. Он оставался министром и в первые годы царствования Александра П. В марте 1858 г. Норов уволен в связи со студенческими волнениями. При этом царь благодарит Норова «за благие и чистые его намерения», видимо, считая,  что далее намерений  дело не пошло (Обзор..,342)..

 

 

          И всё же Норов – фигура переходная, стоящая в преддверии нового царствования. Много о нем пишет в дневнике Никитенко, один из ближайших его сотрудников. Но это уже выходит за рамками периода цензурного террора.

 

   В начале 1855 г. Николай умирает. Начинается новая эпоха. Еще при Николае Никитенко пишет о посещении им Норова. Между ними возникает дружба. Норов просит помогать ему. Никитенко сравнивает двух министров, Норова и Шихматова. По его мнению, Шихматов хотел честно и добросовестно исполнять свое дело; стремился защищать просвещение, но сам сознавал свою несостоятельность, не имел ни нравственного, ни гражданского мужества, чтобы повернуть против ветра. 247Удержится ли Норов? У него благородное сердце и благие намерения, но едва ли достанет сил. Никитенко готов ему помогать и обещал это (369-70). Но и о шаткости своего положения при министре. Опасения о несбыточности их надежд. О характере Норова: он благомыслящий, просвещенный, гуманный, но слабый. Вскоре надежды Никитенко на улучшение цензуры при Норове меркнут: «Сегодня говорил Норову об ее злоупотреблениях, но обнаружил полное равнодушие» (382-3).

 

    По отношению к комитету 2 апреля Норов, как и Шихматов, ведет себя предупредительно и осторожно (никаких столкновений). Не агрессивен, но литераторам от этого не легче. Не случайно Сенковский как раз в это время решает бросить литературу, заняться продажей и производством табака. Его письма приятелю, автору детских книг, сочинителю романов П.Р.Фурману: «Пейкер (цензор „Библиотеки для чтения“) запрещал всё, что я ни напишу, ну решительно всё; не оставалось более ничего делать, как обратиться от литературы к промышленности, и я записался в купцы – открыл табачную лавочку и фабрику» (291). К торговле табаком обратился и М.М. Достоевский. Хорошо его знавший Н. Страхов писал: он «открыл табачную фабрику именно под натиском цензуры» (292). Ряд цензурных запрещений, придирок, но громких дел в 1853 г. не было (296).

 

      Комитет благоволил к Норову. Тот сам становится в 1854 г. членом комитета. Приближает к себе Никитенко, ставшего его правой рукой, хотя и не официально. Тот настаивает на уничтожении комитета. Записка царю о целесообразности слияния комитета и Главного управления цензуры. Решение посоветоваться с Д.Н.Блудовым, «который тоже весьма не одобряет действий комитета» (304) (всё это по дневнику Никитенко).

 

    20 декабря 1854 г. Норов передал царю Записку о слиянии комитета и Главного управления цензуры. Тот сказал: «Дай мне это самому прочесть и обдумать» (302).

 

 

      Никитенко, возлагавший на Норова большие надежды, активно ему помогавший, уже в 1854 г. все более разочаровывается в нем. Запись о том, что на Норова напал панический страх: «Он поступает с цензурой чуть не хуже, чем его робкий и неспособный предшественник». Да и сам Никитенко все меньше верит в возможность осуществления своих замыслов об изменении цензуры. Отмечая, что надо написать записку о цензуре и подать ее министру, он добавляет: это потребует много времени, «да и надежды мало на успех» (386). Разговор Никитенко с Норовым о необходимости инструкции для цензоров, чтобы знали, чего держаться и «чтобы обуздать их произвол, часто невежественный и эгоистичный». О работе над материалами для личного доклада министра царю, об окончании доклада, одобрении и объятиях Норова (последний обнимается и горячо одобряет довольно часто). О том, что с министром хорошо работать в минуты его воодушевления (390-392). Всё таки надежды у Никитенко полностью не исчезают.

 

    А цензурные казусы всё продолжаются. В цензуре рассматривается учебное руководство, «История» Смарагдова (новое издание). Председатель Петербургского цензурного комитета  И.И. Давыдов  (мы уже с ним встречались) потребовал исключения всего, что касается Магомета, т.к. тот был «негодяй и основатель ложной религии». Члены комитета изумились; профессор Фишер спросил, чего хочет Давыдов: «чтобы учащиеся истории не знали того, что происходило на свете? Тогда для чего же и история? <…> Неужели наука в том, чтобы заведомо распространять ложь». В итоге Давыдов взял свое предложение обратно (394).

 

 

   248В том же 1854 г. одна дама хотела издать в Москве сборник статей, подаренных ей разными учеными. Так как сравнительно недавно, по представлению Шихматова, царь повелел считать сборники за журналы, надо было просить высочайшего  разрешения.   «И без того много печатается», — ответил на просьбу Николай, привыкший повторять в различных вариантах эту формулу.

 

 

  По настоянию Никитенко, Норов просит царя разрешить ему представлять 3 раза в год ведомость о лучших сочинениях, русских и переводных, с изложением их содержания, с указанием достоинств, «чтобы государь ведал, что в нашем умственном мире не одни гадости творятся» (301). 18 февраля 1854 г. разрешение было дано. В октябре составлен такой список. «Наскребли» только 16 названий. Не больно густо. Никитенко: «у нас вовсе не выходит никаких книг, а как и сборники запрещены, то литература наша в полном застое. Только и есть, что журналы <…> Но и в них большею частью печатаются жалкие, бесцветные вещи» (302). Таков итог царствования. Крымская война. Поражения русских войск. Смерть Николая 1.

 

НАВЕРХ

ЧИТАТЬ ДАЛЬШЕ