П.С. Рейфман

Из истории русской, советской и постсоветской цензуры

Архив сайта

Главная Часть II. Советская и постсоветская цензура Глава 7

 

   ГЛАВА СЕДЬМАЯ. «ОТТЕПЕЛЬ».

                                              (1953 — 1964).

 

                   Он матом крыл,

                  Но никого не вешал

                         . Эренбург)

 

                  Мы подтянем туже пузо

                  И посадим кукурузу,

                  И надоим молока

                  От козла и от быка

                        (Частушка хрущевских времен)                                                                    

 

                  Оттепель — это

                  Eще не лето

 

Смерть Сталина. Борьба за его наследство. Маленков. «Устранение» Берия. Победа Хрущева. ХХ съезд КПСС. Доклад Хрущева «О культе личности и его последствиях». Письма ЦК КПСС (57 г.). «Антипартийная группировка», с «примкнувшим к ней» Шепиловым. Устранение Жукова. Кубинский кризис. Комиссия Шверника по «антипартийной группировке». Воспоминания Шатуновской об ее работе. Перезахоронение Сталина. Подавление волнений в странах «народной демократии» (ГДР, Чехословакии, Польше, Румынии). Событие в Венгрии (56 г.). Волнения в Новочеркасске (62 г.). Космическая программа СССР. Полет Гагарина. «Оттепель»: чуть-чуть «потеплело». Реабилитации. Некоторые надежды. Репрессии против «Нового мира», его редактора Твардовского. Роман Пастернака «Доктор Живаго». Присуждение Пастернаку Нобелевской премии, вынужденный отказ от нее. Записка «О некоторых вопросах современной литературы и о фактах неправильных отношений части писателей». Письмо-донос в ЦК КПСС группы писателей и деятелей искусства. «Тарусские страницы». Статья Свободина «Перечитывая диссертацию». Василий Гроссман, роман «За правое дело». Фадеев, две редакции романа «Молодая гвардия». Гроссман, роман «Судьба и жизнь», повесть «Все течет». О воспоминаниях Эренбурга «Люди, годы, жизнь» Дело Иосифа Бродского. «Аналитическая справка» министерства культуры о кино. Покаянное письмо Хрущеву народной артистки Плисецкой. Борьба с формализмом в театральных постановках. Критика художников за формализм. Выставка московских художников в Манеже (62 г.). Реакция на нее Хрущева, его встреча с творческой интеллигенцией. Новый гимн Советского Союза (старая песня на новый лад). Итоги: относительность понятия «хрущевская оттепель».    


764  5 марта 53 г. Сталин умер (кровоизлияние в мозг произошло в ночь на 1-е). Разные версии его смерти: отравлен (называется фамилия Хрусталева, начальника караула, за которым, конечно, кто-то   стоял); задержали приглашение врачей, не оказали сразу медицинской помощи и пр. Во всяком случае, вечером на первое Сталин с соратниками проводил «посиделки», разошлись чуть ли не под утро. А в предыдущий день вечером он смотрел кинофильм. Перед его гибелью атмосфера сгущена до предела. Предчувствия в духе Апокалипсиса. В последний период своей власти Сталин «как с цепи сорвался». Расправы с генералами круга Жукова. Разгром руководства Ленинградской партийной организации (здесь и Маленков руку приложил). Издевательства над партийными соратниками: Молотов в опале; он снят со своего поста; его жена арестована. Подбирается Сталин и к Берия (идет следствие, связанное с грузинскими сторонниками Берия). Хрущева Сталин заставляет плясать «казачка». По слухам, избил его, гасил трубку об его лысину. Маленкова называет «лживой, вялой, жестокой жабой». Сталин удаляет самых приближенных к нему людей: профессора Виноградова (арестован в связи с делом врачей), секретаря Поскребышева, генерала Власика, ответственного за охрану.

 

   Немаловажную роль, определяющую обстановку, сыграл процесс «врачей-убийц» нем в предыдущей главе). Одни боялись массовых арестов, высылок, новой волны расстрелов. Другие, напуганные официальной информацией, –  отравлений врачами-убийцами. Высшее руководство страны (Молотов, Микоян, Берия, Ворошилов) опасалось, что в любой момент Сталин может захотеть освободиться от своих сподвижников, объявить их врагами народа и расправится с ними, как с их предшественниками (опасения, не лишенные основания; не исключено, что готовилась расправа над «партийной верхушкой»). Существует версия, что и дело врачей задумано для того, чтобы «выбить» материалы, компрометирующие их высокопоставленных пациентов.             И вот Сталин умер. В лагерях радовалась многомиллионная армия заключенных, на своей шкуре познавшая сталинские «благодеяния» и вряд ли питавшая особую любовь к нему. Но многие из них рыдали, выражали скорбь. В школах плакали школьники и их учителя. Горе выражали советские люди и поклонники СССР за границей. Многие вздохнули с облегчением. Но то были «враги советской власти», «инакомыслящие», «безродные космополиты». Большинство же обычного населения СССР искренне скорбело. В том числе основная часть интеллигенции. Гипноз  личности Сталина. Многие творческие деятели, отнюдь не слепые поклонники его режима, откликнулись на смерть Сталина искренними прочувственными стихами (Твардовский, Алигер, другие). Шолохов на похороны не приехал, но 5 марта в «Правде» помещен его взволнованный очерк «Прощай, отец» (Гром 454). Смерть Сталина. воспринималась как страшная катастрофа, поставившая страну на край пропасти. Сказывались долгие годы
   765  
  интенсивного одурачиванья, воспевания «Великого Вождя» ( «Мы сложили радостную песню О великом друге и вожде»; «О Сталине мудром, родном и любимом прекрасные песни слагает народ», и т.д, и т.п., от так называемого «фольклора» всякого рода «акынов джамбулов» до весьма объемистых романов. Слова «Родина» и «Сталин» в сознании людей на самом деле становились синонимами ( «За Родину, за Сталина»).

 

   Первым же оказался. О моих собственных ощущениях. Я понимал, что в последнее время намеренно нагнетаются всякие подлые чувства, разжигаются самые низкие страсти (не хотелось выходить даже на улицу, появляться в библиотеке, в университете). Атмосфера образовалась настолько смрадная, что дышать было трудно. Но одновременно верилось, что в происходящем виноват не столько Сталин, сколько его сподвижники (особенно мрачные опасения внушал Маленков, явно выдвигавшийся на первое место). Сталин воспринимался как некое сдерживающее начало. Работал обычный механизм, известный в России еще с древних времен: «Владыки (законы) святы, да исполнители – лихие супостаты». Думалось: и сейчас плохо, но после гибели Сталина станет еще хуже.

 

      А тут еще страшная картина похорон. Когда-то, в древние времена (да и позже у первобытных народов) на похоронах вождя убивали его жену, рабов, чтобы было кому сопровождать его в царство теней. Нечто подобное произошло в огромном масштабе во время похорон Сталина. Известно, что царствование Николая П началось Ходынкой (на подмосковном поле, где для народа было устроено гуляние по случаю коронации, должны были раздаваться мелкие деньги, всякая снедь, рухнули подмостки; оказалось  много покалеченных, задавленных насмерть). Ходынку сочли дурным предзнаменованием, которое оправдалось во время революции. Аналогичная катастрофа, страшная, кровопролитная, произошла и во время похорон Сталина (разве только даровых пирогов никто не обещал). Огромное количество скорбящего народа, желающего попрощаться с «дорогим отцом и учителем», москвичей, жителей других городов, специально приехавших в Москву, устремилось к Дому Союзов, где в Колонном зале было выставлено для прощания тело Сталина. Боковые улицы были оцеплены, загорожены грузовиками. Сколько погибло людей в образовавшейся давке – неизвестно. Ясно, что много. Одна из жертв помечена номером 1422. А номера ставили только на неопознанных трупах. Кровавая тризна. Страшное царство страшно закончилось. Позднее, в 1990 г. Е.Евтушенко сделал кинофильм «Похороны Сталина», но вообще об этом эпизоде позднее вспоминать не любили.

 

 Прощание было обставлено пышно. Привлечены самые видные музыканты. Святослав Рихтер вспоминал: его специально вызвали в Москву из Тбилиси. Привезли в Колонный зал. Там уже находились Ойстрах , дирижер Мелик-Пашаев, квартет Бетховена, несколько оркестров, в том числе симфонический. Два дня музыкантов держали в Колонном зале «безвылазно». Не обошлось без неурядиц: симфонический оркестр начал исполнять шестую симфонию Чайковского и одновременно военный оркестр заиграл похоронный марш Шопена. На рояле, на котором играл Рихтер, заело педаль; музыкант нагнулся, стал поправлять ее; охрана сразу же заволновалась: «не бомбу ли он хочет подложить?».

 

   766  Но все это было мелкими деталями по сравнению с тем, что творилось на улице. Все окрестности Дома Союза забиты людьми. В один день со Сталиным умер композитор Прокофьев. Пробиться к его дому оказалось совершенно невозможно. Да и вообще его смерть прошла совершенно незамеченной на фоне смерти Сталина.

 

 9 марта 53 г. на Красной площади состоялся траурный митинг (на нее можно было попасть только по особым пропускам). Уже на митинге как -то прояснялось соотношение сил. Подготовка похорон была поручена комиссии во главе с Хрущевым. Он и открыл траурный митинг. Но особого знакового содержания его роль, казалось, не имела. Первым выступал Маленков, затем Берия, Молотов, другие. Здесь порядок выступлений имел существенное значение. Он определял место выступавшего на иерархической лестнице. Так они и вошли, в таком порядке, 10 марта 53 г. в кабинет Сталина после его похорон. Хрущев – последним. Тело Сталина поместили в мавзолей, рядом с Лениным.

 

      Первым же оказался председатель Совета Министров Г.М.Маленков. Уже к концу жизни Сталина становилось более или менее ясно, что его наследником будет Маленков. Ему поручен отчетный доклад на Х1Х съезде партии, осенью 52 г. В частности там он остановился на проблемах литературы, претендуя и на роль ее теоретика. Типическое, по его словам, в реалистическом искусстве – основная сфера проявления партийности. Определение,  списанное референтом у журналиста и литературоведа Д.П.Святополка-Мирского, в начале ХХ века заместителя министра (потом министра) Внутренних дел. Но это никого не волновало. И все повторяли гениальную формулу, «сформулированную» Маленковым. Говорилось в докладе и о необходимости сатиры: нам нужны советские Гоголи и Щедрины,  «чтобы бичевать все негодное в прошлом». О настоящем речь не шла. И вскоре слова Маленкова начали повторять и цитировать, как истину в высшей инстанции, как прежде цитировались только слова «товарища Сталина». Их привел, в частности, Фадеев на заседании Президиума Правления советских писателей 24 марта 53 г., как руководство к действию: «Товарищ Маленков разработал проблему типичности, сказав, что типичность есть основная сфера приложения партийности в реалистическом искусстве, он показал, как нужно понимать типичное. Остро поставлен вопрос о развитии таких жанров нашей литературы, как сатира, чтобы бичевать всё негодное в прошлом» (Берз202). Вскоре появилось четверостишие:

                             Нам нужны

                             Подобрее Щедрины

                             И такие Гоголи,

                             Чтобы нас не трогали

   А немалое число литературоведов, чувствующих откуда дует ветер, стали писать статьи и диссертации о роли сатиры в советской литературе.

   767  Вернемся к Маленкову. Он был явно на первом месте. В газетных статьях цитаты из его выступлений, посвященных смерти Сталина, выделялись жирным шрифтом. Его имя всегда стояло впереди при перечислении советских «вождей». Зарубежные «голоса» острили: не успел Сталин умереть, как Маленков сразу влез в его калоши. Он упивался властью и кое-что проглядел.

 

        Несколько в сторону. О «ритуале», «дипломатическом протоколе», своего рода спектакле, некой символике, до деталей маркированной, при оформлении  публичных выступлений советских руководителей,   «торжественных мероприятий», всяких парадов, приемов, в которых они участвуют. Сюда же относится форма сообщений об этом. Такой ритуал существовал и существует в разные времена, в разных государствах. Несмотря на то, что в СССР многократно заявляли о пренебрежении к такому ритуалу, связывали его с «проклятым прошлым» и с современным зарубежьем, именно в Советском Союзе он приобретает, пожалуй, особо важное значение. Оно, вероятно, связано с большей непредсказуемостью, отсутствием твердо установленного законом и традицией порядка, ролью подковерной борьбы при смене власти. Здесь значимо всё: и перечисление в газетах имен вождей, выход их на трибуну мавзолея во время праздников (кто за кем, как и около кого они стоят), и размещение портретов, величина их и пр. Моя жена пришла однажды перед праздниками на прием к секретарю Куйбышевского (центрального) райкома партии Ленинграда по каким-то шахматным делам. Технический секретарь на нее зашикала: «Что вы, что вы. Он сейчас занят чрезвычайно важным делом. Проверяет, как развешаны портреты на Невском проспекте. До вас ли ему?!». Знатоки с интересом следили за деталями ритуала: по изменению их можно было узнать о многом.

 

      В 1953 г., как раз когда Сталин умер, я год не работал, готовил кандидатскую диссертацию и был «прикреплен» к парторганизации домоуправления.  В комнате, где проводили партсобрания, естественно, висели портреты «вождей», членов Политбюро. И был там волшебный угол. Как только портрет «вождя» попадал туда, того почти сразу же снимали с его поста. Я с интересом наблюдал: кто следующий?

 

       768   «Вожди», действительно, менялись быстро. Сразу после смерти Сталина первым стал Маленков. За ним, второе место, занял Берия. Потом шли Молотов и Ворошилов (не помню, кто из них впереди; как будто, Молотов). Затем остальные. Так и печаталось во всех газетах. Как раз в это время А.Н.Яковлев, в дальнейшем один из инициаторов «перестройки», в марте 53 г., стал работником ЦК КПСС. В восьмой главе (посвященной Хрущеву) своей книги «Сумерки», к которой мы будем неоднократно обращаться, он так вспоминает это время: прошли мартовские пленумы ЦК; на них поделили власть; казалось, что правящая группа действует дружно и никаких политических землетрясений не будет; всё идет по заведенному ранее порядку. Но все чего-то   ждали. Никто не знал, чего именно; в идеологической сфере ничего не менялось; духовный пресс оставался беспощадным (250-51). Вскоре было опубликовано незаметное сообщение. Первым (не Генеральным, как было при Сталине) секретарем ЦК партии был избран Хрущев, имя которого находилось где-то   среди «остальных», не то на шестом, не то на седьмом месте. А 26 июня 53 г., прямо на заседании Политбюро, военными был арестован Берия. Об аресте довольно долго ничего не сообщали. Лишь косвенные признаки заставили насторожиться иностранных корреспондентов. На следующий день после его ареста, 27 июня, на премьере в Большом театре оперы Юрия Шапорина «Декабристы» присутствовал весь московский бомонд, в правительственной ложе находились все члены Политбюро, правительственные руководители, но Берия отсутствовал. Западные корреспонденты недоумевали. 7 июля 53 г. «Голос США» сообщил об этом, как о тайне кремлевской ложи, не делая никаких определенных выводов. Сообщение «Голоса США» было напечатано в «Вестнике иностранной служебной информации» 8 июля 53 г. (экземпляр 29).

 

       Несколько слов об этом «Вестнике…» Он печатался в крайне ограниченном количестве и рассылался ТАСС самым важным партийным и государственным деятелям. Каждый экземпляр нумеровался и порядковый номер зависел от важности должности его получателя. Так, до смерти Сталина 1-2 номера посылались лично ему. 3-й Маленкову, 4-й — Берия, далее Ворошилову, Кагановичу, Булганину. Хрущеву (как члену Президиума и Первому секретарю Московского комитета КПСС) доставался 8-й экземпляр. Молотову, впавшему в немилость, – 11-й. Далее шли Суслов, Брежнев и др. После смерти Сталина порядок изменился. Первые два номера получал Маленков, 3-й и 4-й – Берия, ставший министром внутренних дел и первым заместителем председателя Совмина, 5-й отправлялся Молотову, назначенному вновь министром иностранных дел, затем шли Хрущев, Ворошилов, Булганин, Каганович. С лета 53 г. Хрущев становится в списке доставки «Вестника…» всё выше, за ним идут Ворошилов и Молотов. Берия и Маленков из списка выпадают и т.п.

 

      Лишь на Пленуме ЦК 2 -7 июля 53 г. Берия официально снят со всех должностей, выведен из состава ЦК, исключен из партии, назван врагом народа, шпионом, агентом разных разведок, обвинен в том, что он готовил переворот, что он такой — сякой, и т. п. Но и тогда об этом открыто не сообщается. 27 июля 53 г., под грифом  «Секретно», разослан циркуляр Главного управления МВД СССР об изъятии всех 769портретов и изображений Л.П.Берия. Естественно, запрещены все его произведения, упоминания о нем. Лишь 23 декабря 53 г. Специальное судебное присутствие Верховного суда СССР (председатель маршал И.С. Конев) выносит ему и нескольким его сподвижникам смертный приговор, который приведен в исполнение генералом Павлом Батицким (майору Хижняк-Гуревичу приказано сделать контрольный выстрел и отвезти труп в крематорий, присутствуя при сожжении). О деталях смерти так и не сообщалось. Ходили разные слухи: о роли Жукова в аресте Берия, о том, как разоружались эшелоны, стягиваемые Берия для переворота и пр. Получателям Большой Советской Энциклопедии разосланы новые страницы (21-23) тома 5-го, которые предлагалось вклеить вместо прежних (статья о Берия). В настоящее время бытуют различные версии, по-разному оценивающие намерения и планы Берия. Одна из них – сторонник коренных реформ, чуть не последовательный демократ – мало вероятна. Как и утверждение Гогечкори, сына Берия, в книге «Мой отец – Лаврентий Берия», что его отца застрелили сразу при аресте (см. статью Ярослава Леонтьева «Тайна кремлевской ложи» // «Новая газета», №   46, 30 июня — 2 июля 03 г. Здесь же помещена публикация «Голоса США», о которой мы упоминали).

 

 Приговор Берия большинство советских людей встретило положительно. Слишком много мрачных событий связано было с его ведомством. Снова появилась надежда на что-то   лучшее и справедливое, на то, что прекратятся репрессии, ослабнет диктатура, но далеко не все понимали, что начался новый виток борьбы за власть (251)

 

   Постепенно становилось ясно, что Хрущев в первые секретари выбран не случайно. «Руководство» опасалось сильных фигур и не хотело появления нового Сталина. Все были едины в желании свалить наиболее сильного – Берия. И выдвинуть того, кто, казалось, не представлял опасности для других. Главная причина выбора Хрущева заключалась в том, что он был не среди первых, а среди «прочих“. Видимо, и поработал он в эти дни немало, сумев склонить на свою сторону большинство. Вскоре Маленкову дали понять, что власть его довольно жестко ограничена, что “ у нас коллективное руководство», как заявил Хрущев. По сути, Маленков утрачивает всякое влияние, а не становится равным членом «коллективного руководства», хотя его имя пока остается в общем ряду. Имена же остальных «вождей»  на какое-то время стали перечисляться в строго алфавитном порядке. До поры, до времени. Скоро Хрущев захватил власть в свои руки. Его имя везде стали писать на первом месте, не обращая внимания на алфавит, а для остальных сохранился алфавитный порядок, что еще более подчеркивало особое значение Хрущева. Осенью 55 г., за несколько месяцев до ХХ съезда, Маленкова сняли с поста Председателя Совета Министров.

 

      В феврале 56 г. состоялся ХХ съезд КПСС, с докладом Хрущева «О культе личности и его последствиях» (25 февраля). Имелся ряд причин, по которым Хрущеву это оказалось нужным. Вероятно, многое накопилось в душе за время холопства перед Сталиным. Это начало прорываться задолго до съезда. Яковлев
         769
  вспоминает, что в октябре 54 г. во Владивостоке он слушал выступление Хрущева на узком собрании партийно-хозяйственного актива. Вдруг Хрущев начал говорить крайне нелестно об эпохе Сталина: «Нельзя эксплуатировать без конца доверие народа<…>Мы уподобились попам-проповедникам, обещаем царство небесное на небе, а сейчас картошки нет. И только наш многотерпеливый народ терпит, но на этом терпении дальше ехать нельзя. А мы не попы, а коммунисты, и мы должны это счастье дать на земле. Я был рабочим, социализма не было, а картошка была; а сейчас социализм построили, а картошки нет» (Як252).

 

  Имелись и другие причины. В их числе желание подорвать авторитет «видных фигур» сталинского времени. Яковлев, присутствовавший на съезде, вспоминает об атмосфере во время доклада Хрущева: в зале стояла гробовая тишина; не слышно было ни скрипа кресел, ни кашля, ни шепота; никто не аплодировал (потом помощники Хрущева вставили в стенограмму доклада в нужных местах аплодисменты); в зале находилась высшая номенклатура партии и государства; речь по сути шла и об их преступлениях; уходили с заседания, низко наклонив головы; шок был необычайно сильным.

 

  Подавляющая часть чиновников аппарата ЦК встретило доклад отрицательно, но открытых разговоров избегало; в практической же работе они сразу начали саботировать решения съезда (Як254-55). Доклад был настолько опасен для системы, что его долгое время боялись публиковать, обсуждали на закрытых партийных собраниях (вернее, не обсуждали, а заслушивали). Он оставался секретным еще три десятилетия. Кто-то передал его на Запад, а в Советском Союзе доклад напечатали только во время Перестройки (Як254). Вскоре после съезда напуганное руководство отправило в партийные организации три письма с требованиями усилить борьбу с антипартийными и антисоветскими настроениями. Эти письма – свидетельство того, как аппарат сразу начал борьбу против решений ХХ съезда, а значит против Хрущева. Следует, правда, отметить, что сам Хрущев не до конца понимал, какие выводы можно сделать из его доклада. Он желал раскритиковать Сталина, а не уничтожить созданную им систему. Но объективно доклад был направлен и на подрыв системы.

 

    Первое из писем разослано в начале апреля 56 г., практически через месяц после съезда. Повод был, по мнению «руководства», тревожный: на партийных собраниях, где речь шла о съезде, люди стали называть не только Сталина, но и других членов Президиума ЦК. Газета «Правда», сообщая о содержании этого письма, призывала к борьбе против «демагогов» и  «гнилых элементов», которые под видом отрицания культа личности критикуют линию партии. В июле 56 г. ЦК разослал второе письмо: о мерах против отдельных коммунистов и роспуске парторганизации одной из академических лабораторий за «неправильное» обсуждение решений ХХ съезда. Но и это не помогло. Несмотря на гнев руководства, стремление к широкой десталинизации усиливалось, особенно в образованной части общества, в писательской среде. Движение нарастало и в странах Восточной Европы (события в Венгрии; см. ниже). В декабре 56 г. в партийные организации отправлено третье письмо: «Об усилении политической работы партийных организаций в массах и пресечении вылазок антисоветских, враждебных элементов»: «Письмо грубое, бесноватое, полное угроз, за которыми явно скрывался страх». Оно заканчивалось словами: «… в отношении вражеского охвостья у нас не может быть двух мнений по поводу того, как с ним бороться. Диктатура пролетариата по отношению к                      
       770
антисоветским элементам должна быть беспощадной. Коммунисты, работающие в органах прокуратуры, суда и государственной безопасности, должны зорко стоять на страже интересов нашего социалистического государства, быть бдительными к проискам враждебных элементов, и, в соответствии с законами Советской власти, своевременно пресекать преступные действия» (Як257-58).

 

    Волна арестов. Обвинения за «клевету на советскую действительность» и «ревизионизм». Только в первые месяцы 57 г. к уголовной ответственности привлечено несколько сот человек (Як258). С «ревизионизмом» начали бороться безотлагательно и всерьез. Яковлев вспоминает фразу из книги Сергея Трапезникова, заведующего отделом науки ЦК, приближенным Брежнева. Над этой фразой долго смеялись в Москве: «Волчья стая ревизионистов свила осиное гнездо» (Як258). Положение Хрущева оказалось двойственным. Он противостоял внутренней оппозиции правящей элиты, начиная от ее «верхушки» (Маленков, Молотов, Каганович, Ворошилов) до большей части партийного и государственного аппарата на самых разных уровнях. Критика членов Политбюро сталинского времени была в его интересах. В то же время он сам опасался последствий начавшегося после ХХ съезда общественного движения, не мог коренным образом порвать с прошлым, с традициями, выработанными за долгие годы правления Сталина.

 

   Июньский пленум ЦК 57 г. Слухи о том, что Хрущева вот-вот освободят от работы. Почувствовав неладное, Хрущев резко возражает против созыва пленума. Его не слушают. На заседании Президиума выдвигается ряд обвинений против Хрущева. Многие из них правильные, но не в них была суть дела. Возник вопрос о смещении Хрущева, о возвращении к практике, когда все государственные дела решались на заседаниях Совнаркома, а ЦК занимался бы сугубо партийными проблемами. Таким образом речь пошла о перераспределении влияния партийного и государственного аппарата. Хрущев, видимо, сумел этим воспользоваться. Партийным аппаратчикам уменьшение их власти вряд ли понравилось. Заседание Президиума длилось четыре дня. В итоге большинство членов Президиума (Булганин – председатель Совета министров, Ворошилов – председатель Верховного Совета, Молотов и Каганович – первые заместители предсовмина, Маленков, Первухин и Сабуров – заместители предсовмина), семью голосами против четырех проголосовали за освобождение Хрущева от занимаемой должности. Казалось, всё ясно. Но не тут-то было. По указанию Хрущева Иван Серов (КГБ) доставил из провинции в Москву самолетами наиболее влиятельных членов ЦК, которые решительно высказались в пользу Хрущева. Противники последнего спасовали. Вопрос о смещении Хрущева снят с обсуждения. Принято решение о созыве пленума ЦК, с совсем иными задачами, чем планировалось первоначально. Решения его были заранее предопределены. Уже в повестке дня речь шла об «антипартийной группировке», хотя она состояла из большинства «верхушки» руководства партии.

 

   Внеочередной пленум ЦК открылся в субботу 22 июня и закончился в субботу же, 29 июня. На первом заседании председательствовал Хрущев, на остальных Суслов. Он же делал вводный доклад. Обрисовав ситуацию, назвав вопросы, вызвавшие разногласия, конкретные претензии, предъявляемые лично к Хрущеву, Суслов дал понять, что мятежные члены Президиума поставили под сомнение политический курс ХХ съезда (Як263). Открылись прения. Суслов умело вел заседания, давая слово явным сторонникам Хрущева. Первым выступил маршал Жуков (за ним стояла
     771  армия), огласивший документы о репрессиях. Они обличали Молотова, Кагановича, Маленкова в совершении тяжких преступлений. Именно названные лица объявлялись основными виновниками политических арестов и расстрелов. Каганович задал прямой вопрос Хрущеву: «А вы разве не подписывали бумаги по расстрелам по Украине?» Тот ушел от ответа (Як263). Хрущев стал победителем. Но уже в резолюции пленума заметно стремление к сглаживанию остроты конфликта. Не принято предложение Жукова о необходимости тщательного изучения массовых репрессий и наказания всех виновных. Пункт о персональной ответственности за злодеяния Молотова, Кагановича, Маленкова принят, но без публикации в печати. Был засекречен пункт с оценкой роли Булганина, Сабурова, Первухина. Ворошилов вообще в постановлении не упоминался. Он, Булганин и Первухин остались в составе Президиума ЦК. Отвергли предложение издать закрытым письмом документы, которые цитировал Жуков. «Старые вожди» оказались свергнутыми, но новая элита, пришедшая к власти, совсем не думала о коренных изменениях, о подлинной демократии. Не думал об этом и сам Хрущев, не столь уж демократичный, но непредсказуемый и противоречивый. В этом был залог и будущего его свержения. А вскоре в отставке оказался и Жуков. Он сыграл существенную роль при аресте Берия, помог Хрущеву удержаться у власти. Он привык быть вершителем событий, и непонятно, какие планы он лелеял. Это делало его опасным. Уже в августе 57 г. началась подготовка к его смещению. После смерти Сталина прослушивание квартиры Жукова было прекращено. В 57 г. его возобновили и продолжали, уже при Брежневе, до смерти Жукова в 74 г. Уже в стенограмме июньского пленума вычеркнуты многие из его реплик, положительных оценок его деятельности. В начале октября 57 г. на пленуме ЦК Жуков обвинен в бонапартизме, в попытках принизить роль политических органов в армии, снят со всех постов и выведен из состава ЦК. И никто из маршалов не вступился за него. Наоборот, его «охотно топтали». А когда в мае 63 г. до «руководства» дошли сведения, что, по агентурным данным, «Жуков ведет „неправильные“ разговоры, критикует руководителей партии и правительства», на заседании Президиума ЦК от 7 июня 63 г. принято решение (выступали Хрущев, Брежнев, Суслов и др.): «Вызвать в ЦК Жукова Г. К. и предупредить. Если не поймет, тогда исключить из партии и арестовать» (Як265-66. О Жукове см. и стр. 265-72)

 

   Следует, пожалуй, сказать несколько слов о судьбе Маленкова. Его история – история неудачника. Так долго, настойчиво, не считаясь со средствами, стремиться к высшей власти (если его вмешательство в скоропостижную смерть Щербакова довольно проблематично, хотя не исключено, то ускорение им смерти Жданова весьма вероятно, а расправа со ставленниками Жданова в 49 -50-м году очевидна). Наконец, достичь этой власти, с благословения (весьма условного) Сталина. Стать после смерти Сталина признанным его наследником и так быстро утерять долгожданную власть. Можно было бы поговорить и о Жукове. Он тоже почти достиг самого-самого верха. Но и его в последний момент тоже одурачили (как одурачили в 64 г. самого Хрущева, в 91-м Горбачева и пр.; опыт не идет на пользу — ПР).

 

       Еще одна деталь. Впервые в истории Советской власти при перевороте побежденные остались живы. Это стало дальнейшей традицией. И на том спасибо. Не гуманность, видимо, причина такого нового порядка, а опасение победителей за собственное будущее (ведь тоже могут свергнуть!) и понимание, что бывший
          772
   «вождь» более не опасен. Таким образом, Хрущев почти добрался до неограниченной власти. И начал править, намеренно строя свой имидж (употребим это иноземное слово) на противопоставлении образу Сталина. В более поздние времена его деятельность истолковывалась по-разному. Он совершил много нелепостей, в основе которых иногда были самые благие намерения. История с требованием везде сажать кукурузу, в том числе в самых неподходящих местах. Рассказ об эстонском председателе колхоза, который, под общий смех, объяснил, где в Эстонии можно сажать кукурузу, чтобы соблюсти требуемые условия (любит тепло, хорошее удобрение и плодородную почву). И частушки на эту тему сочинялись (см. эпиграф).Установка за три года догнать и перегнать Америку по производству яиц, шерсти и мяса превратилась в анекдот: по мясу и яйцам мы уже догнали, вот только с шерстью плоховато (имелась в виду лысая голова Хрущева). И в иронических песнях слова «догоняем мы Америку» повторялись. Кстати, анекдоты, частушки, всякого рода подобный «фольклор» – тоже характерная деталь времени  Сталине их не было или почти не было).

 

   Во главе страны оказался Хрущев, не интеллигентный, мало образованный, грубый, как стало ясно позднее – самодур. Но совсем не глупый, хитрый. Играл намеренно роль сказочного дурачка, который умнее своих умных братьев. Сознательный эпатаж (стучал ботинком по столу на заседании Организации Объединенных наций). Экспансивный. Легко впадающий в раж. Яковлев вспоминает: на одном из заседаний во Владивостоке осенью 54 г., слушая выступления капитанов рыболовных судов о безобразиях, творящихся в рыбной промышленности, Хрущев пришел в неистовство; он «кричал, угрожал, стучал кулаками по столу <…> Отчитал присутствовавшего здесь же Микояна, позвонил в Москву Маленкову, дал указание закупить оборудование для переработки рыбы, специальные корабли. Энергия лилась через край. Капитаны – в восторге. Потом, вернувшись в Москву, я поинтересовался, что же было выполнено из его указаний. Оказалось, ничего, совсем ничего» (Як251). Любил путешествовать. Часто вместе с Булганиным. И самому интересно. И популярности способствует. Ходил анекдот об эволюции марксизма: сперва было два марксиста (Маркс, Энгельс), затем два садиста (Ленин, Сталин), теперь два туриста (Хрущев, Булганин).

 

      Нередко играл рискованно. Кубинский кризис. Размещение советских ракет совсем рядом с США, а затем, на определенных условиях, вывоз их. Трудно сказать, какой был первоначальный замысел. Поставил мир на грань атомной войны. Но вышел из кризиса ловко, не потерпев ни материального, ни морального урона, даже кое-что выиграв, обеспечив безопасность Кубы. Целина. Споры о ней. Не ясно, стоило ли ее поднимать, особенно учитывая долгосрочную перспективу. Но урожай в нужный момент она дала. И задача поднять её вызвала энтузиазм молодежи  (способность умело сформулировать цели – важное качество для руководителя). Таким образом, думается, можно считать, что, при всех своих недостатках, Хрущев сделал немало хорошего.

 

    Но главная его заслуга, великая заслуга – разоблачение культа Сталина, закрытый доклад на ХХ съезде КПСС. В нем непосредственно говорилось не о системе, а о Сталине. Большинство приняло это за должное (многим даже сказанное показались кощунством, ненужным и опасным). Один лишь Тольятти, руководитель итальянской компартии, сформулировал вопрос: почему только о культе Сталина?

 

           773  При всем при том доклад сыграл в истории советской страны плодотворную роль, какими бы соображениями и целями Хрущев ни руководствовался. Освобождено большое количество политических заключенных. Созданы «тройки» по реабилитации (как ранее для осуждения). В делах часто не сохранилось даже материала, мотивировки решений. Только приговоры. Большинство заключенных погибло, но множество вернулось домой. Старый коммунист Шатуновская, которая провела много лет в лагерях, включенная в комиссию Шверника, созданную Хрущевым по «антипартийной группировке», возглавила огромную работу по сбору материала о жертвах сталинского режима. Она стала по сути главным участником комиссии. Шверник «возглавлял», Генеральный прокурор, Председатель КГБ и один из заведующих отделов ЦК присутствовали на заседаниях, а реальной работой руководила Шатуновская. Она утверждала, что с 1-го января 35 г. по 1 июля 41 г. (6,5 лет) было арестовано 19 миллионов 840 тыс. человек, расстреляно в тюрьмах 7 миллионов (по официальным сведениям, видимо, заниженным — ПР). Дело в 64-х увесистых томах (своего рода подробнейшая история Гулага) так и не было опубликовано. Суслов и Козлов уговорили Хрущева отложить публикацию на 15 лет. Дело потихоньку начали растаскивать, а после смещения в 64 г. Хрущева «выпотрошили до основания», под руководством Суслова. Сохранился нередко лишь перечень дел, а сами они исчезли. Шатуновскую отстранили от участия в Комиссии (нелады с Аджубеем), а работа последней постепенно была вообще свернута. Вся затея с Комиссией, разоблачение Сталина нужны были для укрепления позиций Хрущева, его авторитета, которые строились на противопоставлении Сталину. Но во многом Хрущев был искренним и, независимо от цели, его антисталинская деятельность сыграла положительную роль. Мрачная страница в жизни страны была перечеркнута. Начиналась оттепель. Так понимали происходящее многие, в первую очередь интеллигенция.

 

   Следует отметить, что кошмар возвращения сталинского деспотизма всегда присутствовал в сознании Хрущева. По его инициативе на ХХП съезде КПСС 30 октября 61 г. принято решение о выносе тела Сталина из мавзолея и захоронении у кремлевской стены, что и было исполнено в ночь с 31 октября на 1 ноября ( «Вторые похороны Сталина».См. «Аргументы и факты» N 48 29 октября, 2000). Поручено это дело было генералу Ник. Захарову, начальнику 9 управления КГБ, ведавшего охраной руководителей партии и правительства. По слухам, Хрущев приказал положить на гроб две железобетонные плиты, «чтоб встать он из гроба не мог» (Лермонтов — ПР), что вроде бы не сделано (см., например, «Аргументы и факты», N 48, 29 ноября, 2000 г.)

 

   Некоторая переориентация, но не коренное изменение происходит при Хрущеве и в области внешней политики. Еще весной 52 г. Сталин предлагал объединение Германии, такое, что она фактически попадала в зону СССР. Сохранялась ориентация на расширение Советского Союза, на завоевание Европы. Со времени правления Хрущева и до второй половины 80-x годов о расширении советской империи за счет захватов в Европе думать перестали. Главной задачей становятся предотвращение распада, сохранение завоеванного. Основания для подобных опасений у советских руководителей были. С 53 г. усиливаются волнения в странах «народной демократии» (смерть Сталина несколько уменьшила страх, который сдерживал их).    В мае 53 г. происходят волнения в ГДР, немного позже в Чехословакии, Польше, Румынии. Самые главные, пожалуй, –   летние волнения в 
        774
   Восточной Германии. 17 июня 53 г., вскоре после смерти Сталина, всеобщая забастовка и демонстрации в Берлине, других городах советской зоны. В основном выдвигались экономические требования, но постепенно они перерастали в политические. Требуют замены Вальтера Ульбрихта и др. Протестующие не ставили требований слияния Западной и Восточной Германии, не выдвигали лозунгов изменения системы, но настаивали на отставке правительства, проведения свободных выборов. Следовало бы договориться. Вместо этого советские войска подведены к границе с Западной Германией. Готовность начать войну. Советских войск в это время в Германии гораздо более, чем американских, союзных. Можно было многое себе позволить. В обострении обвиняли американцев, западные средства массовой информации. На самом деле все боялись СССР. Американцы опасались, что советские войска начнут наступление на Запад. Аденауер думал так же, страшился нарушения стабильности, распорядился не поддерживать демонстрантов. СССР, правда, тоже опасался, что американцы начнут наступать, захватят Восточный Берлин и всю Германию.

 

 После «наведения порядка» власти всячески преуменьшали значение происшедших событий. Позднее, по архивным документам, выяснилось, что волнения охватили около 700 городов, участвовало в них более миллиона человек. Десятки тысяч арестованы, около тысячи убиты и расстреляны. Некоторые советские солдаты и офицеры отказались стрелять в демонстрантов. Их обвинили в измене, многих расстреляли, похоронили в общей могиле. В начале 2000-х гг. не забывшие об этом немцы поставили на месте могилы памятник. В Германии на долгие десятилетия установился статус оккупированного государства. Возник он в 1945 г., при Сталине, после победы в Отечественной войне. Но, критикуя Сталина, Хрущев и не подумал отменять установленный им режим в Германии, в странах Восточной Европы. Более того, он укреплял его. Берлинская стена. Блокада Западного Берлина. Воздушный мост союзников.

 

   Но самыми значимыми оказались события в Венгрии в октябре 1956 г. На место Ракоши – сталинского ставленника приходит Имре Надь. Он не противник социализма, но хочет независимости от СССР. Решение о выходе из Варшавского договора. Восстание, которое подавлено советскими войсками. При помощи обмана арестовано всё венгерское руководство. Надь скрывается в Югославском посольстве. Ему дают обещание неприкосновенности, он покидает посольство, его сразу арестовывают и казнят. Кровопролитные бои в Будапеште. Танки. После расправы расстрелы, лагеря. Везде одна и та же картина. И вновь обвиняется Запад, буржуазная печать. Многие реабилитированы лишь в конце 80-х гг. Т.е. сразу же после смерти Сталина, именно при Хрущеве, в оккупированных СССР странах «народной демократии» начинается борьба за независимость и беспощадное военное подавление ее. Далее, уже не при нем, произойдут события в Чехословакии (68 г.), Афганистане (79 г.), Польше (80 г)..

 

    Не собирался Хрущев менять систему и внутри Советского Союза. Он хотел оставить незыблемыми все её существенные основы, но без Сталина, его кровавых злодеяний, его ближайших сподвижников. Их можно было критиковать сколько угодно. Такая критика даже поощрялась. Но не более. События в 62 г., в Новочеркасске. Администрация местного электровозостроительного завода в первой половине года несколько раз пересматривала нормы выработки. У многих рабочих заработная плата снизилась на 30 процентов. К этому добавилось решение                    
      775
   правительства о повышении цен на мясомолочные продукты. 1 июня рабочие стали собираться на заводском дворе и обсуждать это решение. Говорили о ненормальных условиях труда, об отсутствии техники безопасности, плохих бытовых условиях, низких заработках. По требованию рабочих к ним вышел директор завода. Ничего такого, что грозило бы взрывом. Но директор повел себя высокомерно, не умно. На жалобы рабочих он цинично ответил, совсем в стиле Марии Антуанетты: «Не хватает денег на хлеб – ешьте пирожки с ливером». Начался митинг. Возмущенные рабочие вышли на улицы города. Власти перепугались. На самом высшем уровне. В тот же день в Ростов прибыл член Президиума ЦК Кириленко. С бранью стал отчитывать командующего военным округом генерала Плиева и начальника политуправления генерала Иващенко за бездействие. Потребовал немедленно ввести войска в Новочеркасск для «пресечения хулиганства». Хрущев согласился с его предложением. В Новочеркасск прилетели члены Президиума ЦК Микоян, Козлов, Шелепин, Полянский, руководители центральных органов КГБ, командования внутренними войсками МВД. К городу подтягивались воинские части, силы внутренних войск. На следующее утро требование строителей электровозов поддержали рабочие завода нефтяного оборудования, других предприятий города. Колонна людей двинулась к центру. Безоружное, мирное шествие, с красными флагами, портретами Ленина, цветами. Много детей и женщин. Когда демонстранты были примерно в 4-5 километрах от здания горкома партии, находившиеся там Козлов, Кириленко, Микоян доложили Хрущеву об обстановке и попросили разрешения на применение силы. Получили такое разрешение. Демонстранты подошли к зданию. Начался митинг. Требовали снижения цен на продукты, повышения зарплаты. В ответ – выстрелы. 20 человек убито на месте, в том числе две женщины. В больнице оказались 87 человек. Позднее трое из них умерли. Массовые аресты «зачинщиков». Опять танки. Тракторист Катков, не совсем трезвый, выбежал на улицу «в одних трусах»  это отражено в протоколе допроса) и закричал: «О Боже, и эти идут удовлетворять просьбы трудящихся!» (формула «по просьбе трудящихся» стала штампом). В приговоре сказано: «находясь около своего дома, злостно препятствовал продвижению военных машин, направляющихся для охраны завода, допускал при этом враждебные, клеветнические выкрики». Всего осуждено 116 человек. Из них семь приговорено к расстрелу. Многие получили от 10 до 15 лет лишения свободы. Власти изо всех сил старались скрыть происшедшее. Трупы тайком захоронили в разных местах Ростовской области. В газетах не появилось ни слова о событиях в Новочеркасске. Только газета «Правда» 6 июня, упомянув об этом городе, сообщила, что там «трудящиеся правильно оценили повышение закупочных и розничных цен на мясо и масло» (Як259-61). Откровенный цинизм? Или черный юмор, вряд ли предвидимый редакцией? Позднее ходили какие-то неопределенные слухи о волнениях на юге Украины, об эшелонах высылаемых и пр. И нельзя сказать в данном случае, что виноват какой-нибудь «стрелочник»: решение принималось на самом высоком уровне.

 

  Несколько в сторону. О неприятных известиях вообще не любят сообщать. Нигде и никогда. Но в Советском Союзе (да и в постсоветской России) эта нелюбовь проявляется особенно отчетливо. Один из примеров такого нежелания говорить правду, заменить ее благополучным мифом связан с известиями о космонавтике. Возникновение мифа относится к началу шестидесятых годов, поэтому правомерно
          776
    говорить о нем в главе о Хрущеве, хотя и позднее миф о советской космонавтике, ее успехах продолжал существовать и развиваться. В этой сфере происходила острая борьба за первенство между СССР и Америкой. Обе страны были в высшей степени заинтересованы в успехах освоения космоса, тем более, что речь шла и о создании межконтинентальных ракет, способных нести ядерные заряды.12 апреля 61 г. мир облетело сообщение о том, что в космос успешно запущен советский космический корабль, с человеком на борту, Юрием Гагариным. Полет продолжался 108 минут, Гагарин облетел земной шар и благополучно преземлился. Этот день стал Днем космонавтики, а имя Гагарина – бессмертным именем. Советские люди имели все основания гордиться своими успехами в освоении космоса. Космонавты стали подлинными героями, не только своей страны. Словечко Гагарина «Поехали!» приобрело по заслуге всемирную известность. Затем начались многочисленные полеты советских космонавтов и американских астронавтов. Но первыми были советские. Естественно, испытательные полеты спутников проводились вначале без людей. Первый советский спутник пробыл в космосе с 4 октября 57 г. до 4 января 58 г. Спутник весил 83.6 кг., сделал 1400 оборотов вокруг земли. Потом стали запускаться на орбиту космические корабли с живыми существами, с собаками Америке с обезьянами).


  Но была и другая сторона, которой власти касаться не хотели, а обычные люди не знали. Имелись сбои. Происходили аварии.Собаки гибли (известно стало не о всех; знали о Белке и Стрелке. Злопыхатели острили: – чем отличается космический корабль от СССР? –На нем собачья жизнь уже закончилась; но были еще Пчелка и Мушка, сгоревшие вместе с кораблем, Дамка и Красавка, не вернувшиеся на землю; см. статью о собаках-космонавтах).Затем дошла очередь до людей. Огромные победы, о которых твердили все средства массовой информации. И неудачи, жертвы, о которых, как правило, молчали. Уже с полетом Гагарина  далеко не все проходило так гладко, как сообщалось.11 октября 60 г. Совет Министров принял решение о старте в декабре, но накануне старта на Байконуре, 24 октября 60 г., произошла трагедия: на старте взорвалась другая, военная ракета, полностью заправленная топливом.


Более 120 тонн горючего. Страшный пожар. Погибло 268 человек, среди них Главный маршал артиллерии М.И.Неделин, чуть ли не единственный из крупных военных специалистов, профессионально разбиравшихся в ракетах. Он находился на стартовой площадке, недалеко от ракеты. Позднее выяснилось, что при подготовке ракеты обнаружился целый ряд недостатков, но их устранение потребовало бы много времени. Заместитель Главного конструктора возражал против пуска. Но решили рискнуть. Лишь через сорок лет начали выясняться подробности, далеко не все. Как всегда, преуменьшалось количество жертв 2004 году называлось явно заниженное число погибших, 92 человека). Полет Гагарина пришлось перенсти на апрель следующего года. Но и к этому моменту многое, нужное для успешнего старта, не успели подготовить. Нужно было торопиться. На 2 мая 61 г. был запланирован космический старт американцев. Следовало опередить их. Решение о старте оказалось связано с большим риском для жизни. Готовность корабля и ракеты составляла 50% на 50%. Из шести подготовительных к полету человека стартов три закончились неудачно мае, сентябре, декабре 60 г.). Погибли животные, находящиеся на кораблях. Один из кораблей не смог приземлится, ушел в космос, другой направился на трриторию Китая, отклонившись от курса, и его пришлось
          777  взорвать, третий оказался на дне Аральского моря. В процессе испытаний, на земле, в сурдокамере, погиб самый молодой из кандидатов в космонавты, Валентин Бондарев. Но последние испытания прошли успешно. И принято решение: лететь. Никто из врачей не подписался под заключением, что космонавт вернется живым. Хотели заменить Гагарина, отца двух дочерей, бездетным Титовым. Но отказались от этой мысли. Гагарина поддерживал Королев, сам принимавший у него экзамен . Помимо прочего, Гагарин был небольшого роста и мало весил. Да и при этом он едва помещался в тесном и неудобном отсеке. Наибольший риск представлял старт. Схема предусматривала меры спасения космонавта во всех случаях, кроме первых двадцати секунд полета: при катапультировании не успевал раскрыться парашют. Предполагалась «Система аварийного спасения» при старте: 4 здоровенных парня с нейлоновой сеткой должны были поймать в нее космонавта. К счастью, «Системой…» не потребовалось воспользоваться. В последние минуты не сработал датчик показателей герметичности корабля. Пришлось перевинчивать 32 болта крышки люка. Вместо цифры «5» (благополучно) на табло появилась цифра «3» (авария на корабле). Но всё же корабль чудом взлетел, хотя неполадки продолжались. Слишком быстрое вращение кабины при отделении третей ступени ракеты. Длительный отказ отделиться агрегатного отсека, который мог сжечь корабль. Заклинился клапан скафандра (что грозило удушьем). Беспорядочное кувыркание при спуске.. На разные случаи были подготовлены три разных сообщения к народу, одно из них – если космонавт погибнет (замолчать в данном случае полет было невозможно). Но всё окончилось удачно. Гагарин приземлился. Американцев обогнали. А победителей не судят. На этот раз обошлось.

 

  Но риск не оправдался при полете космонавта Владимира Комарова. Как выяснилось через много лет план был масштабный, приуроченный к празднику Первого мая, Дню международной солидарности трудящихся. Комаров должен был взлететь один на трехместном «Союзе» 24 апреля 67 г. На следующий день должны стартовать Быковский, Елисеев и Трунов. Предполагалось, что они состыкуются с кораблем Комарова и Елисеев и Трунов перейдут на него. Но с самого начала полета возникли серьезные сложности, корабль Комарова перестал слушаться управления. Опытный пилот, Комаров, преодолел их, но при посадке произошло скручиванье строп парашюта, что и стало причиной его гибели. В свидетельстве о причине смерти сказано: «обширные ожоги тела». Детали смерти не сообщили даже семье: никак не объяснили, – говорила через много лет дочь, – в первые годы после катастрофы мать приглашали в Кремль, там она по крупицам узнавала подробности катастрофы. Академик Д. Черток, один из разработчиков проекта, признавался: «Это наша ошибка <…> Не доработали ''Союз'' до нужной надежности. При приземлении систему отстрела и вытяжки парашюта».

 

  30 июня 71 г. погибли Г.Добровольский, В. Волков и В.Пацаев (разгерметизирова- лась кабина). Чуть не закончился гибелью другой запуск, 5 апреля 75 г.: при спуске корабль занесло совсем не туда, куда было запланировано, забросило на Алтай, почти в пропасть; хорошо, что он зацепился за деревья на краю обрыва. Катастрофой закончилась попытка запустить на орбиту вторую женщину-космонавта в 63 г. 23 марта 61 г. на испытаниях в барокамере погиб самый молодой космонавт В. Бондарев, намечавшийся кандидатом полета на Луну (отмененного). На приказе министра обороны (обеспечить семью погибшего Бондарева Валентина) стоит гриф: «Секретно». В сущности всё, что касалось неудач в космонавтике было
           778
  секретным. Многие сведения начали публиковаться лишь в ХХ1 веке, некоторые в наши дни, в 2007 г. После гибели «Аполлона» американцы опубликовали сведения о жертвах в советской космонавтике: по их данным в 67 г. погибло 5 советских космонавтов в космосе и 6 на земле. Сведения, вероятно, преувеличенные (чтобы ослабить впечатление от гибели своего космического корабля). Но жертвы, конечно, и на самом деле были. В 71 г. американские астронавты оставили на Луне мемориальную табличку с именами погибших: американских и советских (астро и космо- навтов). Насколько полон список советских – неизвестно. Ясно только, что число их больше, чем было официально объявлено. Во всяком случае, когда американский исследователь М.Кассутт попросил дать сведения о погибших в 60 – 75 гг. советских космонавтах, ему было решительно отказано.

 

  Не мало жертв оказалось и у американцев. В 67 г. возник пожар на «Аполлоне» (погибло 3 человека), в 81 г. взрыв «Челленджера» при взлете (погибло7 человек), в

2003 г. за 16 минут до посадки разгерметизировалась кабина Шатла «Колумбия»

(погибло 7 человек). Были, вероятно, и другие жертвы. Но имелись и существенные отличия:  «обыкновенного американца» о сроках полетов СМИ извещали зарание, происходящее во время их не держалось в тайне, сроки их не планировались в связи с днями памятных дат (за рубежом не без оснований утверждали, что некоторые советские полеты «были проведены почти исключительно в пропагандистских целях»), при нужде полеты откладывались, иногда по несколько раз, о безопасности астронавтов заботились неизмеримо больше.

 

   И все же и советские космонавты, и американские астронавты сообща внесли славную, героическую страницу в завоевание космоса. После Гагарина, который оказался первым, в космосе побывали более 430 человек, из 32 стран. Но больше всего – советских. Им принадлежат рекорды по ряду показателей: С.Авдеев дольше всех пробыл в космосе (737 суток 14 часов), В.Поляков стал чемпионом по длительности одного полета (437 суток 17 часов, на станции «Мир»). Всего ее посетили 105 советских космонавтов (на пять больше, чем американцев). А вот по выходу в открытый космос американцы опередили советских (109 человек). И те, и другие намечают космические проекты, иногда фантастические. Американцы планируют к 2015 г. основать базу на Луне, а после 2020 г. начать готовить экспедицию на Марс. Россия объявила, что будет участвовать в экспедициях на луну и на Марс. Когда-то Советский Союз считал, что экспедицию на Марс он организует в 2005 г. Еще в 70-е годы в СССР обсуждался проект летающей тарелки, которая долетит д Нью-йорка за 50 минут, до Токио – за 53, до Сиднея за один час. Частные российские компании обсуждали проект полета на Марс в 2009 году. Предполагалось, что путь до Марса займет три года, что корабль будет состоять из двух жилых модулей, а третий, запасной, будет надувным, с оранжереей, замкнутой системой жизнеобеспечения. Корабль должен собирается на орбите, на высоте 500 км.; на нем будет огромный марсоход. Экипаж формировать лучше из женщин. Фантастика, даже не научная. Но обсуждалась всерьез. Под впечатлением первых полетов космонавтов. И все для мира на земле. Даже орбитальная станция называлась «Мир». Сейчас работает международная орбитальная станция. Обсуждения масштабных космических планов как-то   приутихли. Зато о создании самых-самых современных и совершенных ядерных ракетных систем Россия в последнее время сообщает довольно регулярно.

 

           779   Вернемся к «оттепели» (по названию повести Пановой). Она всё же в хрущевское время наступила. Разрешено то, о чем ранее и думать не смели. Напечатаны роман Солженицына «Один день Ивана Денисовича», его рассказы. Увидели свет роман Дудинцова «Не хлебом единым», повесть Казакевича «Звезда», многое другое. Выходят произведения, прежде запрещенные цензурой (например, в 62 году напечатан сборник пьес Булгакова). Сам Хрущев – инициатор публикации «Ивана Денисовича». Это сразу превратило повесть в некий официальный эталон, определяющий направление литературной политики новой власти. Ощущение интеллигенции, что «лед тронулся». Вечера поэзии в Политехническом музее: Евтушенко, Вознесенский, Окуджава, Ахмадулина и др. Выступление Дудинцева в Ленинградском университете, полное веры в будущее, оптимизма. Такой оптимизм разделяли очень многие. Он отразился, например, во многих стихотворениях Б.Слуцкого ( «я еще эту книгу без поправок издам»). Но ощущаются и опасения: не исключена возможность возрождения сталинизма. Как пример, – «Ночной смотр»  Галича:

 

                 …Утро родины нашей розовое,

                Позывные бегут, попискивая.

                Во-свояси уходит бронзовый,

                Но лежат, притаившись, гипсовые.

               Пусть изранены, изувечены,

               Но и в прахе хранят обличие.

               Им бы, гипсовым, человечины,

               Они вновь обретут величие.

              И будут бить барабаны: трам, трам, трам!

 

      Все же даже здесь общий тон не мрачный:  «утро родины нашей розовое». Не предсказание, а предупреждение.

     Реабилитация многих репрессированных писателей, деятелей искусства, культуры. Письмо секретаря ССП А.Суркова в ЦК КПСС. 16 декабря 55 г. (того же Суркова, который недавно писал о необходимости освобождения от еврейских писателей). Секретно. О реабилитации таких писателей, о том, что поступают запросы: как обстоят дела с их литературным наследством. По словам Суркова, еврейских писателей было довольно много, они печатались на еврейском языке, переводились на русский, выходили еврейские периодические издания, альманахи. Сурков называет наиболее талантливых: Маркиш, Фефер, Квитко и другие; примерно с 50-го года большинство изданий на еврейском языке «прекратили существование. Перестали существовать и еврейские театры»; за последние 5 лет произведения еврейских писателей на еврейском языке вообще не появлялись; их переводы на русский и другие языки народов СССР свелись к минимуму; перед ССП в последние годы «вставали и другие вопросы, связанные с судьбой некоторых других национальных литератур». По словам Суркова, после репрессивных действий во время Отечественной войны «фактически перестали существовать национальные писательские группы немцев Поволжья, чеченцев, ингушей, балкарцев, крымских татар»; «все члены Союза писателей, принадлежащие к этим национальностям, были одновременно исключены из Союза». Сурков уже признает, что произведения реабилитированных еврейских писателей, «имеющие общесоюзное идейно-
           780
  художественное значение, необходимо издавать в переводах на русский и другие языки на общих основаниях». Но ему и Секретариату Правления Союза Писателей непонятен вопрос о судьбе еврейской литературы и других литератур, «репрессированных в военное время национальностей» как литератур «национальных» (жирный шрифт текста — ПР). Поэтому Секретариат Союза Писателей ставит эти вопросы перед ЦК КПСС и просит указаний и советов, как их решать. ЦК разрешил издавать ряд книг классической и современной еврейской литературы в издательстве «Советский писатель» на еврейском языке (Бох120-21,609).
 

Все подобные изменения рождали надежды, как оказалось позднее, не оправданные. Беда многих писателей заключалась в том, что они потеряли осторожность, восприняли признаки «оттепели», доклад Хрущева на ХХ съезде партии о культе личности Сталина и т. п. как отрицание прежней системы, возможность говорить правду. Свое отношение к существующему они посчитали соответствующим новой партийной линии. И в русле такого понимания они создавали свои произведения, которые, как и в прежние времена, вызывали неодобрение властей, цензурные запреты, «проработку» авторов ( «1941, 22 июня» Некрича, «Теркин на том свете» Твардовского, «Жизнь и судьба» Вас. Гроссмана, «Доктор Живаго» Пастернака).

 

      А власть цензуру отменять и даже облегчать вовсе не собиралась. Да и вообще оттепель оказалась понятием весьма относительным. В свое время Чернышевский писал о подобных явлениях в романе «Пролог»: «Весь образованный Петербург восхищался началoм своей весны. Вот уже третий день погода стояла не очень холодная, не совсем пасмурная; иной час даже казалось, будто хочет проясниться. Как же не восхищался бы образованный Петербург? Он был прав, если судить его чувство по петербургским понятиям о весне. Но, восхищаясь весною, он продолжал жить по-зимнему, за двойными рамами. И в этом он был прав». Многие же советские писатели в хрущевское время поверили, что и на самом деле наступает весна. И сразу же были наказаны за эту веру. Власти проводят ряд довольно суровых цензурных мероприятий, подтверждая, что многие партийные идеологические постановления сталинского периода продолжают действовать. В частности о журналах «Звезда» и «Ленинград». 5 мая 54 г. в Ленинграде состоялась встреча делегации английских студентов с группой советских писателей. О встрече сообщалось в особой Записке Ленинградского обкома от 27 мая. Беседа продолжалась 3.5 часа. Студенты задавали вопросы, «носившие провокационный характер». Например: «почему не издают Достоевского?» На все вопросы «даны четкие и правильные ответы». В частности, студентам показали том Достоевского, изданный недавно в СССР.

 

   По просьбе студентов на встречу пригласили Зощенко и Ахматову. Зощенко недавно, 23июня 53 г., заново приняли в Союз писателей, не восстановили, а именно приняли. Видимо, надеялись, что он усвоил данный ему «урок» и будет вести себя «как надо». Зощенко же, вероятно, в какой-то степени верил, что после смерти Сталина обстановка начинает меняться. Ахматова же таких иллюзий не имела. Им задали вопрос об отношении к постановлению августа 46 г. Ахматова лаконично ответила, что постановление правильное, как и критика в ее адрес: «Так я поняла раньше. Понимаю и теперь». Зощенко попытался объясниться. Он говорил, что с критикой Жданова был не согласный, о чем писал Сталину; «потом путано
    781        объяснял, почему не согласен»; говорил о том, что ныне вновь стоит вопрос о сатире: она нужна, но ею следует «пользоваться осторожно». И добавил: буду вновь писать, как велит мне совесть. В Записке отмечается: Зощенко аплодировали, Ахматовой – нет. На вопрос одного из писателей: «почему?» студенты ответили, что сказанное Ахматовой неприемлемо для них и им не импонирует. В записке идет речь и о партийном собрании Ленинградских писателей, которое осудило выступление Зощенко. Сообщалось, что организаторы встречи отнеслись к подготовке ее безответственно, что она не была согласована с обкомом партии и что даны установки установить более строгий контроль за встречами с иностранными делегациями. Сам Зощенко  позднее оправдывался: я не мог сказать, что я трус, пройдоха; я дважды воевал на фронте, у меня 5 боевых орденов, я добровольцем вступил в Красную армию. Оправдания были тщетны. Хрущев взбеленился. Новый раунд проработок и ругани писателя. На партийном собрании ленинградских литераторов выступление Зощенко названо антипатриотическим. Принято решение: «Факты последнего времени свидетельствуют, что М.Зощенко скрывал свое истинное отношение к этому постановлению и продолжает отстаивать свою гнилую позицию» (Гром579). Зощенко тяжело переживал происходящее, «почти перестал есть, боялся, что его отравят, ходил с палочкой, сгорбленный, худой, изможденный, еле-еле перебирая ногами, „с потухшими глазами, со страдальческим выражением лица, отрезанный от всего мира, растоптанный…Теперь это труп, заключенный в гроб“  (Гром580, ссылка на дневник К.Чуковского). Всё же дотянул до 58 г. (умер 22 июля). После смерти нашли более 150 его произведений, не входивших в сборники. Часть из них вообще никогда не печаталась. Не добили при Сталине, добили при Хрущеве. По словам писателя Л. Пантелеева, „гражданскую панихиду провели на рысях“. Такова она – хрущевская оттепель.

   Но это о прошедшем, о событиях, начавшихся при Сталине.. А было и о современном. Прежде всего о „Новом мире“ Твардовского, об его поэме „Теркин на том свете“. Написана поэма как раз под влиянием надежд на Хрущева, на то, что при нем можно говорить правду. Но не тут-то было. В самом начале правления Хрущева (ведь он укрепился во власти не сразу после смерти Сталина), 23 июля 54 г., под грифом „Совершенно секретно“ выходит постановление Секретариата ЦК КПСС „Об ошибках журнала „Новый мир“ .т. Шаталин, Поспелов, Хрущев)“, с шестью приложениями. ЦК отмечает, что редакция „Нового мира“„допустила в своей работе серьезные политические ошибки“; в журнале опубликован ряд статей, „содержащих неправильные и вредные тенденции“ .Померанцева, М.Лифшица, Ф.Абрамова, М.Щеглова). Но главная суть – в Твардовском. В постановлении указывается, что он и его заместители готовили к опубликованию поэму „Теркин на том свете“, «в которой содержатся клеветнические выпады против советского общества»; в журнале «наметилась линия, противоречащая указаниям партии в области литературы».

   Попутно критикуется и руководство Союза писателей, которое по сути не занималось вопросами идейного направления журнала «Новый мир». Здесь же высказываются общие требования, ставящиеся партией перед литературой: «Союз советских писателей призван систематически и своевременно бороться с отклонениями от принципов социалистического реализма, с попытками увести советскую литературу в сторону от жизни и борьбы советского народа, от актуальных вопросов политики партии и советского государства, бороться с        
   782
попытками культивировать упадочные настроения, давать отпор тенденциям огульного, нигилистического охаивания всего положительного, что сделано советской литературой». В постановлении содержится призыв к писателям-коммунистам бороться за новый подъем советской литературы, за линию партии в литературе, особенно перед предстоящим Вторым Всесоюзным съездом советских писателей. И резолюция: ЦК КПСС постановил: «1. Осудить неправильную линию журнала „Новый мир“<…> а также идейно-порочную и политически вредную поэму А.Твардовского ''Теркин на том свете''. 2.Освободить т. Твардовского А. Т. от обязанностей главного редактора журнала ''Новый мир'' и утвердить главным редактором этого журнала т. Симонова К. М.. 3. Рекомендовать президиуму Союза советских писателей СССР обсудить ошибки журнала „Новый мир“ и принять развернутое решение по данному вопросу» (Бох 106-8, 608). Твардовский был назначен редактором «Нового мира» в последние годы правления Сталина. Он сменил К.Симонова в 50-м году. А в 54-м г., во время хрущевской «оттепели», его сменили.

 

    Постановление сопровождалось приложениями, относящимися в основном ко второй половине 54 г., Первое из них – письмо Твардовского Хрущеву от 10 июня 53 г. (еще до постановления). Просьба изменить формулировку в его партийном деле (там написано, что его родители из кулаков). Твардовский подробно мотивирует свою просьбу: его отец – крестьянин – кузнец; о нем писатель рассказывал при приеме в партию в 38 г.; с 28 г. Твардовский живет не с родителями; он пишет о разнобое, связанном с вопросом об его происхождении: в статьях, изданиях, учебниках указывается – сын крестьянина, а в партийном документе – из кулаков. Приведенное письмо – тоже свидетельство веры, что обстановка изменилась.

 

       Приложение 2-е. Письмо секретаря Смоленского обкома партии секретарю Московского горкома Фурцевой от 9 июня 54 г.: проверка установила, что отец Твардовского из семьи крестьян. Приводится ряд сведений, подтверждающих это, но сообщается, что в 29-30 гг. отец Твардовского раскулачен и выслан. Возвращен в 36-7 гг., работал по найму кузнецом в колхозах, последние годы жил в Смоленске, а затем у сына в Москве, где и умер в 49 г. В итоге делается вывод: «Судя по материалам проверки, хозяйство Твардовского Т. Г. было не кулацким, а крепким середняцким хозяйством, удовлетворявшим личные потребности семьи». Сам Твардовский-сын с 14 лет жил в Смоленске, работал в типографии и с тех пор «в семью отца не возвращался» (Бох110-11). Справка весьма благожелательная: видно, что секретарь Смоленского обкома партии П. Доронин, подписавший ее, поддерживал просьбу Твардовского -ПР).

       Приложение 3-е. Письмо Твардовского от 10 июня 54 г. в Президиум ЦК КПСС. Уже начинается «проработка» «Нового мира» и его редактора, но решение еще не принято. Поэтому письмо написано дипломатично, в нем содержится некоторая лесть «властям предержащим», оправдания, но и защита определенных принципов. Твардовский пишет о том, что члены редколлегии «Нового мира» – коммунисты на днях обратились к секретарю ЦК П.Н.Поспелову. Состоялась беседа. Предметом ее были два вопроса: работа критико-библиографического отдела журнала и рукопись поэмы «Теркин на том свете». Поспелов сказал, что эти вопросы будут окончательно рассмотрены на Президиуме ЦК. Поэтому Твардовский доводит до сведения членов Президиума следующее: 1. Статьи «Об искренности в литературе», о «Дневнике» Мариэтты Шагинян, о послевоенной прозе, посвященной колхозной тематике, о 
          783   «Русском лесе» Леонова нельзя рассматривать как некую «линию» «Нового мира», притом вредную. Никакой линии, кроме стремления работать в духе известных указаний партии по вопросам литературы, у журнала «нет и быть не может». Твардовский напоминает про указания партии «о необходимости развертывания смелой критики наших недостатков, в том числе и недостатков литературы». Он пишет об огромном впечатлении, которое производит на него царящий на последних пленумах ЦК дух и тон «прямой и бесстрашной критики недостатков, нетерпимости к приукрашиванию действительности». Именно в этом направлении «я старался направить работу журнала <…> видел и вижу в этом свою прямую задачу коммуниста-литератора…». Твардовский признает, что «у меня и у моих товарищей могли быть ошибки и упущения», но он не согласен признать вредным направление «Нового мира». Попутно упоминает он и о редакционной статье, снятой из шестого номера по распоряжению Отдела литературы ЦК КПСС, намекая на то, что сделано это напрасно.

 

    Довольно много места в письме занимают соображения о поэме «Теркин на том свете» и о беседе с Поспеловым. По мнению Твардовского, только по какому-то   предубеждению поэма охарактеризована Поспеловым как «пасквиль на советскую действительность», как «вещь клеветническая»: «я должен сказать, что решительно не согласен с характеристикой ее идейно-политической сущности, данной тов. П.Ч. Поспеловым». На самом деле  пафос поэмы в жизнеутверждающем осмеянии «всяческой мертвечины» (цитата из Маяковского - ПР), бюрократизма, казенщины, рутины, «мешающих нам, затрудняющих наше победное продвижение вперед». Форма условного сгущения, концентрации черт бюрократизма, по словам Твардовского, правомерна: ею пользовались великие сатирики, которым он следовал. Поэт допускает, что не все ему удалось, какие-то стороны нуждаются в уточнении, отдельные строчки звучат неверно. Но он глубоко убежден, что при доработке, поэма принесла бы пользу советскому народу и государству.

 

  Хвалебный абзац о партии. Без этого не обойтись: «Перо мое <…> принадлежит партии, ведущей народ к коммунизму. Партии я обязан счастьем моего литературного призвания. Всему, что я могу в меру моих сил, научила меня она. С именем партии я связываю всё лучшее, разумное, правдивое и прекрасное на свете, ради чего стоит жить и трудиться…». Твардовский, обращаясь к таким высокопарным словам, не лицемерил; он и на самом деле писал о том, что думал; он верил, что партия действительно стала бороться с мертвечиной. Может быть, из тактических соображений несколько сгустил свои эмоции, но во всяком случае не лгал

 

      А затем следовало конечное обобщение письма: обдумав всё, связанное с 2-дневной беседой с Поспеловым, «с полной ответственностью <…> могу сказать, что малая продуктивность этой беседы определяется „проработочным“ ее характером. Были предъявлены грозные обвинения по поводу действий и поступков, которые, как я ожидал, заслуживали бы поддержки и одобрения, а наши возражения и разъяснения по существу дела звучали всуе. Не согласен немедленно признать себя виновным – значит, ты себя ведешь не по-партийному, значит, будешь наказан. Но чего стоят такие ''автоматические'' признания ошибок, которые делаются или из страха быть наказанным, или просто по инерции: обвинен – признавай вину, есть она или нет в действительности. Менее всего, конечно, мог я ожидать, что такой характер примет рассмотрение важных литературных вопросов в столь высокой
         784  инстанции». Твардовский еще, видимо, не исключает, что высокий партийный орган, Президиум ЦК, сможет решить эти вопросы «по всей справедливости» и просит это сделать, но он проходит хорошую школу.

 

          4-е приложение – короткое обращение Твардовского к Хрущеву. 16 июля 54 г. Перед самым заседанием Секретариата ЦК. Просьба о приеме по обсуждаемым вопросам: «речь идет не только о моей личной литературной судьбе, но и об общих принципиальных делах советской литературы» (пометка, что Хрущев принял Твардовского и имел с ним беседу). Всё, приведенное выше, написано и отправлено до постановления ЦК от 23 июля, где осужден «Новый мир», Твардовский отстранен от редактирования и подвергнута критике поэма «Теркин на том свете». Напомним, что постановление подписал и Хрущев. Попытки Твардовского объясниться с ним, с другими партийными руководителями ничего не изменили. Существенную роль, видимо, сыграл Поспелов. Постановление вынесено в духе его обвинений.


 Затем  следуют приложения 5-е и 6-е, написанные уже после постановления, в сентябре и ноябре 54 г. В 5-м содержится выписка из протокола заседания бюро Краснопресненского райкома партии гор. Москвы от 10 сентября 54 г. о замене Твардовскому партбилета. В выписке приводятся сведения о биографии Твардовского, о том, что он трижды лауреат Сталинской премии, что семья его была раскулачена и высылалась на Урал, что отец использовал в хозяйстве наемную рабочую силу. И решение: «в просьбе об изменении записи в учетной карточке о социальном положении родителей после 1917 года отказать». Выписка подписана секретарем райкома (фамилия не названа) (Бох114-15). В кратком 6-м приложении – сопроводительная запись Московского городского комитета партии, посылающего в ЦК КПСС выписку из протокола бюро Краснопресненского райкома, с резолюцией: «МГК КПСС считает, что вопрос решен правильно». Подпись: Секретарь МГК КПСС Е.Фурцева. И помета: Тов. Хрущеву доложено (Бох.115). Решение вполне закономерно. Каким бы ни было в действительности социальное происхождение Твардовского, его поведение в момент разбора заявления не заслуживало просимой милости. Не случайно два совершенно разных вопроса – изменение формулировки в партбилете и редактирование «Нового мира», создание поэмы «Теркин на том свете» –  рассматриваются в ЦК как одно дело. В решении вопроса принимал непосредственное участие Хрущев и близкая ему Фурцева. Поэма «Теркин на том свете»  была напечатана лишь в 1963 г., еще при Хрущеве (сменил гнев на милость), сперва в «Известиях» (17 августа), затем в «Новом мире» (№    8), но в последующие годы она почти не переиздавалась и не упоминалась в работах о творчестве поэта.

 

        В 56 г. начинается история с романом Пастернака «Доктор Живаго». В четвертой главе мы говорили о поэте в тридцатые годы и в период войны. Здесь мы остановимся на событиях, связанных с Пастернаком, после ее окончания и во время правления Хрущева. Победы советских войск под Сталинградом, на Курской дуге, наступление в Белоруссии вызвали радостное ощущение близости окончательного поражения противника. Это ощущение отчетливо отразилось в очерке Пастернака «Поездка в армию». Он начинается словами: «С недавнего времени нами все больше завладевает ход и логика нашей чудесной победы. С каждым днем все яснее ее всеобъединяющая красота и сила…Победил весь народ, всеми своими слоями, и радостями, и горестями, и мечтами, и мыслями. Победило разнообразье» (579). Надежды на конец всемирной вражды и начало свободного существования – общее восприятие эпохи – характерно и для Пастернака. Именно с ними, как                
    785
  художественное воплощение этих надежд, связывал Пастернак замысел романа «Доктор Живаго», который он начал писать зимой 1945/46 года (580).

   Радостные ожидания вовсе не означали примирения с руководством Союза писателей, которое продолжало нападки на поэта. Отмечая в одном из писем о небывалом и чудодейственном упрощении и облегчении своей внутренней жизни, Пастернак сообщает об усложнении жизни внешней: «Не только никаких Тихоновых и большинства Союза нет для меня и я их отрицаю, но я не упускаю случая открыто и публично об этом заявлять» (581). 14 августа 46 г. в газетах появилось Постановление о журналах «Звезда» и «Ленинград». Хотя непосредственно Пастернака оно не касалось, Фадеев воспользовался им, чтобы обвинить поэта в отрыве от народа.. Выступая на президиуме правления Союза писателей 4 сентября, Фадеев предупредил, что не нужно проявлять «угодничество» к поэту, не признающему «нашей идеологии», который отказался участвовать своим творчеством в прошедшей войне, ушел «в переводы от актуальной поэзии в дни войны». По воспоминаниям, некоторые друзья советовали Пастернаку выступить в печати с осуждением Ахматовой. Он отказался это сделать. Как раз тогда стало известно, что Пастернака в первый раз выдвинули на Нобелевскую премий, что усилило вражду к нему его недругов (585)

  Работа над романом продолжалась. Пастернак начал читать отрывки из него у разных своих знакомых. А нападки усиливались. А. Сурков в большой статье  «О поэзии Б. Пастернака», напечатанной 21 марта 47 г. в газете «Культура и жизнь», резко критиковал «скудные духовные ресурсы» поэта, неспособные «породить большую поэзию». Как пример отрешенности Пастернака от «общественных человеческих эмоций» Сурков приводил строку, неверно прочитанную, из стихотворения 1917 г. (595).

 

     Весной 48 г. ожидался выход сборника Пастернака «Избранное» в издательстве «Советский писатель». Но как раз 10-го февраля 48 г. вышло Постановление об опере «Великая дружба». Им тоже воспользовались для сведения счетов с Пастернаком. На собрании писателей, посвященному этому постановлению, А.Сурков «остановился и на индивидуалистическом творчестве Б. Пастернака, восхваляемом на все лады зарубежными эстетами». А в апрельском номере журнала «Октябрь» напечатана статья Н. Маслина «Маяковский и наша современность». В ней Пастернак обвинялся в том, что он приносит в жертву форме «любое содержание, не исключая разума и совести», что он превратил искусство в каталог «субъективных ощущений». Маслин делал вывод, что творчество Пастернака «нанесло серьезный ущерб советской поэзии». Положения статьи Маслина были повторены Б.Яковлевым в журнале «Новый мир». В итоге отпечатанный тираж «Избранного» не поступил в продажу и был уничтожен (596 -97).

     Враждебность противников Пастернака усугублялась тем, что его кандидатура, начиная с 46 г., каждый раз выдвигалась на Нобелевскую премию и интерес на Западе к его творчеству рос (602). Тем не менее Пастернака все же печатали. Так двухтомник его произведений, пролежавший в издательстве «Искусство» три года, был пущен в производство, хотя в него и не включили статью «Заметки к переводам шекспировских драм» (597).

 

  Смерть Сталина вселяла новые надежды. Стали возвращаться арестованные, прекратилось, по словам Пастернака, «вседневное и повальное исчезновение имен и личностей» (617). Весной 1954 г. в апрельском номере журнала «Знамя» напечатаны
          786   10 стихотворений из «Доктора Живаго». Публикация сопровождалась подписанным автором анонсом: «Роман предположительно будет дописан летом. Он охватывает время от 1903 до 1929 года, с эпилогом, относящимся к Великой Отечественной войне. Герой – Юрий Андреевич Живаго, врач, мыслящий, с поисками, творческой и художественной складки, умирает в 1929 году. После него остаются записки и среди других бумаг написанные в молодые годы, отделанные стихи, часть которых здесь предлагается и которые в совокупности составят последнюю, заключительную главу романа» (620-21).

 

   Публикация стихов и сообщение о близком окончании романа имела важное значение для Пастернака. Это была первая печатная заявка о романе, извещение о том, что он скоро будет завершен и издан. Особого шума заявка не вызвала. На нее откликнулся К.Симонов, отметивший в статье «Человек в поэзии» большую формальную простоту и доступность новых стихов, но и то, что «в понимании людей и времени Пастернак не продвинулся вперед» и современности в его стихах «вновь не видно». Делался вывод, что ранее Пастернак «проявлял себя человеком более широких взглядов, чем в стихах, напечатанных в 1954 году» (621). А Пастернак тем временем, весной и летом, дорабатывал последнюю главу и эпилог «Доктора Живаго» и ни на что другое внимания не обращал. Даже в Ленинград на премьеру «Гамлета» в его переводе он не поехал: «Мне надо и хочется кончить роман, а до его окончания я – человек фантастически, маниакально несвободный» (621).

 

  В мае 56 г. по Московскому радио на итальянском языке была сделана передача о близком издании «Доктора Живаго». Вскоре после этого на дачу Пастернака в Переделкино приехал представитель иностранной комиссии Союза писателей, а с ним член итальянской компартии и сотрудник итальянского радиовещания в Москве С. Д'Анджело. В обстановке официального визита текст «Доктора Живаго» передан Д'Анджело «для ознакомления». В обстановке ХХ съезда партии, доклада Хрущева о культе личности публикация романа Пастернака, как и многое другое в литературной жизни, представлялась вполне реальной. Среди задуманных возникших начинаний составлялся писательский, кооперативный альманах «Литературная Москва», редакторы которого хотели «по-новому показать хорошую литературу». Пастернак предложил им «Замечания к переводам из Шекспира». Когда в 56 г. были написаны новые стихи Пастернак решил печатать их не в альманахе, не в «Знамени», а в «Новом мире». Туда же из альманаха перешел автобиографический очерк, написанный как предисловие к планируемому Гослитиздатом сборнику стихов. Идет речь и о публикации «Доктора Живаго»: Вс. Иванов договаривается с Пастернаком о публикации романа в проектируемом писателями издательстве и берется отредактировать текст (628-29).

 

  Законченный роман автор направляет в редакцию журнала «Новый мир» и в Гослитиздат книге Е.Пастернака указана и редакция «Знамени») и долго не получает ответа. Что же касается экземпляра, переданного Д'Анджело, то он попадает коммунистическому издателю Дж. Фельтринелли, который вскоре известил Пастернака, что хочет издать роман и ищет переводчика. 30 июня 56 г., посоветовавшись с сыновьями, Пастернак ответил итальянскому издателю. Он писал, что рад тому, что роман появится и будет прочитан, но предупреждал: «Если его публикация здесь, обещанная многими нашими журналами, задержится, и Вы ее опередите, ситуация будет для меня трагически трудной». При этом Пастернак, однако, добавлял: «Мысли рождаются не для того, чтобы их таили или заглушали в 
       787   самих себе, но чтобы быть сказанными» и тем самым как бы благословлял издателя на печатание романа (631).[[ Через Иностранную комиссию Союза писателей Пастернак предлагал «Доктора Живаго» и чешскому издательству, выразившего желание его напечатать. В ответ на просьбу Э.Казакевича и В. Каверина он отдал текст романа в предполагавшийся второй том альманаха «Литературная Москва». Предполагая возражения редакции, он писал Паустовскому: «Вас всех остановит неприемлемость романа, так я думаю. Между тем только неприемлемое и надо печатать» (632). В середине сентября 56 г. «Новый мир» отказался от печатанья «Доктора Живаго», обосновав свое мнение коллективным письмом, подписанным пятью членами редколлегии: А. Агаповым, Б.Лавреневым, К.Фединым, К.Симоновым, А.Кривицким. В письме отмечалось искажение в романе роли Октябрьской революции и той части русской интеллигенции, которая ее поддерживала. По воспоминанием Симонова, основной текст рецензии писал он, остальные потом вносили поправки и делали вставки от себя. Так текст, написанный Фединым, содержал обвинения доктора Живаго в гипертрофии индивидуализма, «самовосхвалении своей психической сущности» (632).

 

   Пастернак делал вид, что рецензии не было, пригласил даже Федина на воскресный обед, с условием не говорить об отзыве. Имя его не подверглось пока официальным гонениям. (632). В Италии готовился сборник переводов его стихотворений. Подборка из восьми стихотворений была напечатана в сентябрьском номере «Знамени». Стихотворения Пастернака публикуются в «Дне поэзии», «Новом мире». В последнем предполагалась поместить и очерк «Люди и положения», четыре отрывка о Блоке. Р.Симонов поставил в театре Вахтангова «Ромео и Джулъетту» в переводе Пастернака . Любимов играл Ромео, Л.Целиковская – Джульетту). В МХАТе начались репетиции «Марии Стюарт» Шиллера (тоже в переводе Пастернака). Все вроде бы налаживалось. Сборник  «Стихотворения и поэмы» должен был выйти весной 57 г. Даже с публикацией «Доктора Живаго», казалось, наметились сдвиги. В январе 57 г. был подписан договор с Гослитиздатом об издании романа. Редактором назначен А.В. Старостин. Вместе с главным редактором А.И. Пузиковым он приезжал в Переделкино уточнять сроки, договариваться о тексте. Пастернак соглашался на некоторые сокращения. В феврале издательство обратилось с просьбой к Фельтринелли подождать с публикацией до сентября, когда книга выйдет в Москве. Тот ответил 10 июня 57 г. согласием, обещал подождать до сентября, писал, что хочет уладить дело с советскими инстанциями без неприятностей и что он никоим образом не собирается делать из этого издания международный скандал.

 

 И вдруг что-то   переменилось. В июне стало известно, что сборник «Стихотворения и поэмы» печатать не будут. Осложнилось дело и с «Доктором Живаго». Пастернак писал об этом: «Здесь было несколько очень страшных дней. Что-то случились касательно меня в сферах, мне недоступных… Тольятти предложил Фельтринелли вернуть рукопись и отказаться от издания романа <…>Тот ответил, что скорее выйдет из партии, чем порвет со мной, и действительно так и поступил. Было еще несколько мне неизвестных осложнений, увеличивших шум» (640). Последовал вызов в ЦК, потом к Суркову. Устроили секретное заседание секретариата президиума Союза писателей по поводу романа, «на котором я должен был присутствовать и не поехал, заседание характера 37 года, с разъяренными воплями о 
      788
   том, что это явления беспримерное, и требованиями расправы…» (640). Состоялась встреча Пастернака в ЦК с Поликарповым, ведавшим идеологией. Перед встречей Пастернак отправил Поликарпову письмо. В нем говорилось, что роман – единственный повод, по которому ему не в чем раскаиваться; «Я написал то, что думаю и по сей день остаюсь при этих мыслях <…> он (роман -ПР) оказался сильнее моих мечтаний, сила же дается свыше, и таким образом, дальнейшая судьба его не в моей воле. Вмешиваться в нее я не буду. Если правду, которую я знаю, надо искупить страданием, это не ново, и я готов принять любое…“ (641). Потом пошли разные переговоры. Пастернака, по его словам, просили, чтобы он помог предотвратить появление книги в Италии и передоверил переговоры с итальянским издателям Гослитиздату. Предлагали потребовать вернуть рукопись для переработки. Он сделал это, хотя считал, что подобные просьбы напрасны, что они Ц“вызовут обратное действие, подозрение в применении ко мне принуждений <…> За эти несколько дней, как бывало в таких случаях и раньше, я испытал счастливое и поднимающее чувство спокойствия и внутренней правоты…“ (641). Действительно, Фельтринелли не реагировал на просьбу Пастернака возвратить рукопись и приостановить издание. Перевод был закончен. Перед началом печатанья издатель обновил оборудование типографии и не согласен был ни на какие уступки.[[апрель 2009. В Тарту на конференции молодых исследователей с докладом» «Доктор Живаго“ в письмах Б.Л. Пастернака» выступала А. Попова из Москвы. Одно из них вносит интересную деталь в вопрос об его отказе приостановить издание романа. Пастернак писал: «Я поручаю ему [Фельтринелли] также рассказать, каким образом, желая заранее обезопасить себя от всякого постороннего вмешательства в мои планы, я    его предупредил, чтобы он не обращал внимания на все, что я должен буду сказать ему против единственного и неизменного желания всей моей жизни (видеть „Живаго“ напечатанным), и чтобы он знал, что все противоречащие этому проявления нерешительности будут ложными документами, полученными под давлением, в той или иной степени грубым или мягким». Письмо заверили писатели М.Окутюрье, Э. Пельтье, Ж.-де Пруайар, Л. Мартинез, 19 января 1958 г.] Как показала дальнейшая судьба Фельтринелли, он оказался человеком решительных действий. Выйдя из коммунистической партии, он стал печатать «Цитатник Мао-Дзе-дуна», ездил в Боливию спасать Дебре и Че Гевару, был осужден за организацию взрыва кинотеатра, скрывался, субсидировал терроризм и был убит при таинственных обстоятельствах (641- 42). В октябре 57 г. в Италию ездил Сурков уговаривать издателя отказаться от печатанья романа, но из этого ничего не получилось. 15 ноября. 57 г. «Доктор Живаго» вышел по-итальянски Милане). Пастернак, видимо не без удовольствия, писал через месяц об этом: «Говорят, роман вышел по-итальянски, вскоре выйдет на английском языке, а затем на шведском, норвежском, французском и немецком, все в течение года». По мнению Пастернака, было бы разумнее для властей выпустить роман в России, даже в сокращенном, цензурованном виде, тогда бы выпуск полного его издания за границей не вызвал бы такого скандала (642).

 

   Скандал на самом деле получился большим. Роман пользовался огромным успехом и вскоре, 23 октября 1958, Пастернак получил Нобелевскую премию «За выдающиеся достижения в современной лирической поэзии и на традиционном поприще великой русской прозы». Основания для такого решения были серьезные.
         789  По словам секретаря Нобелевского комитета Л. Гилленстена, Пастернак выдвигался на Нобелевскую премию ежегодно с 1946-го по 1950 год, а кроме того в 1953-м году. В 1957-м г. лауреат Нобелевской премии этого года, А.Камю, «уделил большое внимание Пастернаку в своей нобелевской речи и снова выдвинул его на премию в следующем году, это было восьмым разом». Весомые причины. Они противоречили более поздним советским утверждениям, что премия присуждена Пастенаку из современных конъюнктурных соображений.   Не совсем понятно, что привело к коренному изменению первоначальной, относительно благоприятной реакции властей на роман. Не исключено, что события в Венгрии, которые сразу же накалили международную обстановку. Они происходили как раз с конца октября по декабрь 56 г. А первые упоминания  «Доктора Живаго» на уровне высоких сфер относятся как раз к этому времени. О романе идет речь в Записке в ЦК… отдела Культуры ЦК КПСС от 1 декабря 56 г. «О современной литературе и драматургии». ( «О некоторых вопросах современной литературы и о фактах неправильных настроений среди части писателей»:  «Б. Пастернак сдал в журнал „Новый мир“ и в Гослитиздат свой роман ''Доктор Живаго'' переправив его одновременно в итальянское издательство. Это произведение проникнуто ненавистью к советскому строю. Хотя роман Пастернака не был принят к печати, он имеет хождение в рукописи среди литераторов, а сам Пастернак пользуется в известных кругах, в частности среди студенческой молодежи, славой непризнанного гения. Недавно на филологическом факультете МГУ была выпущена стенгазета, которая заполнена безудержным восхвалением трех „величайших“ поэтов эпохи – Пастернака, Цветаевой и Ахматовой. Характерно, что никто из преподавателей-коммунистов не нашел в себе смелости открыто выступить против этих уродливых пристрастий студентов-филологов, раскритиковать и высмеять их дурные вкусы». (Бох124). Под запиской стоит первой подпись Поликарпова.

 

   Члены Нобелевского комитета, понимая сложность ситуации, сформулировали мотивы присуждения премии весьма обтекаемо, не упоминая прямо «Доктора Живаго». Столь же обтекаемо Пастернак поблагодарил комитет за присуждение премии. Он писал, что награда, полученная советским писателем, будет гордостью для родной страны и ее литературы. Но всем все было ясно. А выступление государственного секретаря США Д.-Ф.Даллеса, не слишком тактичное, поставило точку над I. В нем прямо говорилось, что Нобелевская премия присуждена советскому гражданину Борису Пастернаку за роман «Доктор Живаго», осужденный и не напечатанный в Советском Союзе. Об этом поторопились доложить Хрущеву, буквально повторив формулировку Даллеса. После этого 23 октября 58 г. было принято специальное негласное (строго секретно) Постановление Президиума ЦК «О клеветническом романе Б. Пастернака». В нем речь шла о том, что присуждение Нобелевской премии роману, «в котором клеветнически изображается Октябрьская социалистическая революция, советский народ <…>строительство социализма в СССР, является враждебным по отношению к нашей стране актом и орудием международной реакции, направленным на разжигание холодной войны» (Бох130). В Постановлении предписывается, «организовать и опубликовать выступление виднейших советских писателей, в котором оценить присуждение премии Пастернаку как стремление разжечь холодную войну»; опубликовать в «Новом мире» и в «Литературной газете» письмо редакции «Нового мира», отправленное Пастернаку в сентябре 56 г, а также напечатать в «Правде“ фельетон, в котором
                790  “дать резкую оценку самого романа Пастернака, а также раскрыть смысл той враждебной кампании, которую ведет буржуазная печать в связи с присуждением Пастернаку Нобелевской премии». Всё было исполнено. В «Правде» появился фельетон «Шумиха реакционной пропаганды вокруг литературного сорняка» и передовая статья «Провокационная вылазка международной реакции». «Новый мир» и «Литературная газета» опубликовали письмо Пастернаку 56 г. Травля поэта получилась отменная. В ЦК и КГБ разрабатывались еще более строгие меры (лишение гражданства и пр.). Велась строгая слежка за всеми связями и контактами Пастернака, особенно с иностранцами. Дело решалось на самом высшем уровне. В архиве Президента Российской федерации сохранилась особая папка о Пастернаке (данные агентурной слежки за ним, его родными и близкими, протокол допроса и пр.) (Бох 610-11).

 

    В книге сына Пастернака подробно отражены события, связанные с награждением его отца Нобелевской премией. В их доме ожидали гостей, когда пришел Федин и прошел в кабинет Пастернака. После его ухода жена нашла Пастернака в обмороке на диване. Федин уговаривал Пастернака отказаться от Нобелевской премии, иначе завтра против него начнется общественная кампания. 25 октября «Литературная газета» перепечатала рецензию редакции  «Нового мира» о причинах отказа печатать «Доктора Живаго». 27 октября Пастернак был исключен из Союза писателей. Во всех газетах появились ругательные статьи о романе, полные проклятий и грубых передержек. Авторы прямо сознавались, что не читали роман. Но это им не мешало поносить его и его автора. Пастернак перестал читать газеты. Гослитиздату было запрещено заключать с ним договоры, что-либо   переиздавать из его прежних произведений. Но поляки добились разрешения Пастернаку далее работать над переводом драмы Ю. Словацкого «Мария Стюарт». В эти страшные дни перевод оказался для поэта единственной отдушиной. Внешне Пастернак казался бодрым, шутил, в нем чувствовалась какая-то приподнятость.. В Москву он поехал только на пятый день, 27 октября, вызванный на заседание секретариата Союза писателей. Но почувствовав, что не вынесет готовящегося ему судилища, он отказался пойти на заседание, послав письмо из 22 пунктов. В них кратко излагалось его отношение к «происшедшему недоразумению», объяснялись причины его поступков, согласие на цензурованное издание и критику. Пастернак продолжал считать присуждение ему Нобелевской премии высокой честью для себя и русской литературы, а деньги готов был пожертвовать в Фонд мира. В конце добавил, что не ждет справедливости и готов быть уничтоженным или высланным, но просит не торопиться с этим и помнить, что потом придется его реабилитировать. И последние слова письма: «Я вас заранее прощаю». 29 октября в Переделкино приехал академик М.А. Леонтович. В этот день в «Правде» появилась статья, подписанная шестью академиками, о выдающихся достижениях советских физиков, награжденных Нобелевскими премиями. В ней содержался расплывчатый абзац о том, что присуждение премий физикам было объективным, а по литературе – вызвано политическими соображениями. Леонтович счел долгом уверить Пастернака, что физики так не считают, а тенденциозные фразы в статье не содержались и были вставлены помимо их воли (648-49). Пастернак сказал, что это теперь не имеет значения, так как он сегодня утром послал в Швецию телеграмму об отказе от премии: «В виду того значения, которое приобрела присужденная мне награда в обществе, к которому я принадлежу, я вынужден от нее отказаться. Не 
         791
 примите в обиду мой добровольный отказ». В тот же день поликлиника Литературного фонда (из нее 
Пастернака не исключили или не успели исключить) прислала врача с 
набором лекарств, необходимых для оказания скорой помощи. А через два 
дня Общее московское собрание писателей /единодушно / (курсив мой -/ПР/)
одобрило решение секретариата об исключении Пастернака из членов Союза
писателей и обратилось к Президиуму Верховного Совета с просьбой о 
лишении его гражданства и высылке за границу (некоторые, возможно,
считали последнее для Пастернака лучшим выходом).

     Все это вызвало громкий. международный скандал. В защиту
Пастернака был создан общественный комитет во главе с премьер министром
Индии Дж. Неру. Тот позвонил Хрущеву по телефону и изложил свою точку
зрения. После этого ТАСС гарантировал неприкосновенность личности и 
имущества Пастернака и «беспрепятственность его поездки в Швецию» (для
получения Нобелевской премии, от которой он был вынужден отказаться??). 
По инициативе заведующего Отдела культуры ЦК Д.А.Поликарпова Пастернак
подписал согласованные тексты обращений к Хрущеву и в газету «Правда»
(650).. Далее глухая тишина и тревожная неизвестность. Работы нет.
Перевод «Марии Стюарт» Словацкого лежит в Гослитиздате без движения. Из 
собрания сочинений Шекспира срочно изымаются переводы Пастернака.
Договоры расторгаются. Театральные постановки перестают идти. Денег нет.
А тут еще газетная ложь о полученных миллионах. Несколько поднимали
настроение получаемые ободряющие письма, от двадцати до пятидесяти в 
день. Из-за границы, со всего мира еще больше. Но нужды это не 
уменьшало. «Неужели я недостаточно сделал в жизни, чтобы в 70 лет не 
иметь возможности прокормить семью?» , – спрашивал он (651).
Стихотворение «Нобелевская премия»:

 

                                          Я пропал, как зверь в загоне,

                                          Где-то люди, воля, свет,

                                          А за мною шум погони,

                                          Мне наружу хода нет

 

   Ощущение мучительной боли. Пережитое давление властей, вынужденные
уступки, отказ от премии, публичные заявления, – всё это оказалось
ненужной жертвой. И тем не менее вера в будущее, не для себя, для других
людей, сохранилась:

 

                                          Но и так, почти у гроба,

                                          Верю я, придет пора –

                                          Силу подлости и злобы

                                           Одолеет дух добра.

                                                (652)

 

  11 февраля 59 г. перевод на английский язык стихотворения
«Нобелевская премия» был напечатан в газете «Нью Стейтсмен». После этого
Пастернака вызывали к Генеральному прокурору Руденко. Ему предъявили
обвинение по статье 64 измене Родине), пригрозили арестом, если 
будет встречаться с иностранцами. Здоровье становилось все хуже.
Начались постоянные боли в спине. В 20 –х числах апреля 60-го года он 
слег в постель. Кардиограмма показала инфаркт. В больницу Пастернак лечь
отказался. 26 мая сделан рентген и поставлен диагноз: рак легких. *
       792*   За день до смерти он жаловался, как мучает его сознание 
незначительности того, что он сделал, двусмысленности мирового
признания, которое обернулось полной неизвестностью на родине. 30-го мая 
1960 года Пастернак скончался. У себя дома, не в тюрьме или лагере, не 
расстрелянный, «член Литфонда», как было написано в единственном в СССР
кратком сообщении  «Литературной газеты» об его смерти.

 

                             Разобрали венки на веники,

                             На пол часика погрустнели.

                             Как гордимся мы, современники,

                             Что он умер в своей постели!

                  . Галич «Памяти Б. Л. Пастернака»)

 

 

        Вернемся к «оттепели» (по названию повести Пановой). Она всё же в хрущевское время наступила. Разрешено то, о чем ранее и думать не смели. Напечатаны роман Солженицына «Один день Ивана Денисовича», его рассказы. Увидели свет роман Дудинцова «Не хлебом единым», повесть Казакевича «Звезда», многое другое. Выходят произведения, прежде запрещенные цензурой (например, в 62 году напечатан сборник пьес Булгакова). Сам Хрущев – инициатор публикации «Ивана Денисовича». Это сразу превратило повесть в некий официальный эталон, определяющий направление литературной политики новой власти. Ощущение интеллигенции, что «лед тронулся». Вечера поэзии в Политехническом музее: Евтушенко, Вознесенский, Окуджава, Ахмадулина и др. Выступление Дудинцева в Ленинградском университете, полное веры в будущее, оптимизма. Такой оптимизм разделяли очень многие. Он отразился, например, во многих стихотворениях Б.Слуцкого ( «я еще эту книгу без поправок издам»). Но ощущаются и опасения: не исключена возможность возрождения сталинизма. Как пример, – «Ночной смотр»  Галича:

 

                 …Утро родины нашей розовое,

                Позывные бегут, попискивая.

                Во-свояси уходит бронзовый,

                Но лежат, притаившись, гипсовые.

               Пусть изранены, изувечены,

               Но и в прахе хранят обличие.

               Им бы, гипсовым, человечины,

               Они вновь обретут величие.

              И будут бить барабаны: трам, трам, трам!

 

      Все же даже здесь общий тон не мрачный:  «утро родины нашей розовое». Не предсказание, а предупреждение.

 

   Реабилитация многих репрессированных писателей, деятелей искусства, культуры. Письмо секретаря ССП А.Суркова в ЦК КПСС. 16 декабря 55 г. (того же Суркова, который недавно писал о необходимости освобождения от еврейских писателей). Секретно. О реабилитации таких писателей, о том, что поступают запросы: как обстоят дела с их литературным наследством. По словам Суркова, еврейских писателей было довольно много, они печатались на еврейском языке, переводились на русский, выходили еврейские периодические издания, альманахи. Сурков называет

 

    Все подобные изменения рождали надежды, как оказалось позднее, не оправданные. Беда многих писателей заключалась в том, что они потеряли осторожность, восприняли признаки «оттепели», доклад Хрущева на ХХ съезде партии о культе личности Сталина и т. п. как отрицание прежней системы, возможность говорить правду. Свое отношение к существующему они посчитали соответствующим новой партийной линии. И в русле такого понимания они создавали свои произведения, которые, как и в прежние времена, вызывали неодобрение властей, цензурные запреты, «проработку» авторов ( «1941, 22 июня» Некрича, «Теркин на том свете» Твардовского, «Жизнь и судьба» Вас. Гроссмана, «Доктор Живаго» Пастернака).

 

      А власть цензуру отменять и даже облегчать вовсе не собиралась. Да и вообще оттепель оказалась понятием весьма относительным. В свое время Чернышевский писал о подобных явлениях в романе «Пролог»: «Весь образованный Петербург восхищался началoм своей весны. Вот уже третий день погода стояла не очень холодная, не совсем пасмурная; иной час даже казалось, будто хочет проясниться. Как же не восхищался бы образованный Петербург? Он был прав, если судить его чувство по петербургским понятиям о весне. Но, восхищаясь весною, он продолжал жить по-зимнему, за двойными рамами. И в этом он был прав». Многие же советские писатели в хрущевское время поверили, что и на самом деле наступает весна. И сразу же были наказаны за эту веру. Власти проводят ряд довольно суровых цензурных мероприятий, подтверждая, что многие партийные идеологические постановления сталинского периода продолжают действовать. В частности о журналах «Звезда» и «Ленинград». 5 мая 54 г. в Ленинграде состоялась встреча делегации английских студентов с группой советских писателей. О встрече сообщалось в особой Записке Ленинградского обкома от 27 мая. Беседа продолжалась 3.5 часа. Студенты задавали вопросы, «носившие провокационный характер». Например: «почему не издают Достоевского?» На все вопросы «даны четкие и правильные ответы». В частности, студентам показали том Достоевского, изданный недавно в СССР.

 

   По просьбе студентов на встречу пригласили Зощенко и Ахматову. Зощенко недавно, 23июня 53 г., заново приняли в Союз писателей, не восстановили, а именно приняли. Видимо, надеялись, что он усвоил данный ему «урок» и будет вести себя «как надо». Зощенко же, вероятно, в какой-то степени верил, что после смерти Сталина обстановка начинает меняться. Ахматова же таких иллюзий не имела. Им задали вопрос об отношении к постановлению августа 46 г. Ахматова лаконично ответила, что постановление правильное, как и критика в ее адрес: «Так я поняла раньше. Понимаю и теперь». Зощенко попытался объясниться. Он говорил, что с критикой Жданова был не согласный, о чем писал Сталину; «потом путано объяснял, почему не согласен»; говорил о том, что ныне вновь стоит вопрос о сатире: она нужна, но ею следует «пользоваться осторожно». И добавил: буду вновь писать, как велит мне совесть. В Записке отмечается: Зощенко аплодировали, Ахматовой – нет. На вопрос одного из писателей: «почему?» студенты ответили, что сказанное Ахматовой неприемлемо для них и им не импонирует. В записке идет речь и о партийном собрании Ленинградских писателей, которое осудило выступление Зощенко. Сообщалось, что организаторы встречи отнеслись к подготовке ее безответственно, что она не была согласована с обкомом партии и что даны установки установить более строгий контроль за встречами с иностранными делегациями. Сам Зощенко  позднее оправдывался: я не мог сказать, что я трус, пройдоха; я дважды воевал на фронте, у меня 5 боевых орденов, я добровольцем вступил в Красную армию. Оправдания были тщетны. Хрущев взбеленился. Новый раунд проработок и ругани писателя. На партийном собрании ленинградских литераторов выступление Зощенко названо антипатриотическим. Принято решение: «Факты последнего времени свидетельствуют, что М.Зощенко скрывал свое истинное отношение к этому постановлению и продолжает отстаивать свою гнилую позицию» (Гром579). Зощенко тяжело переживал происходящее, «почти перестал есть, боялся, что его отравят, ходил с палочкой, сгорбленный, худой, изможденный, еле-еле перебирая ногами, „с потухшими глазами, со страдальческим выражением лица, отрезанный от всего мира, растоптанный…Теперь это труп, заключенный в гроб“  (Гром580, ссылка на дневник К.Чуковского). Всё же дотянул до 58 г. (умер 22 июля). После смерти нашли более 150 его произведений, не входивших в сборники. Часть из них вообще никогда не печаталась. Не добили при Сталине, добили при Хрущеве. По словам писателя Л. Пантелеева, „гражданскую панихиду провели на рысях“. Такова она – хрущевская оттепель.

 

   Но это о прошедшем, о событиях, начавшихся при Сталине.. А было и о современном. Прежде всего о „Новом мире“ Твардовского, об его поэме „Теркин на том свете“. Написана поэма как раз под влиянием надежд на Хрущева, на то, что при нем можно говорить правду. Но не тут-то было. В самом начале правления Хрущева (ведь он укрепился во власти не сразу после смерти Сталина), 23 июля 54 г., под грифом „Совершенно секретно“ выходит постановление Секретариата ЦК КПСС „Об ошибках журнала „Новый мир“ .т. Шаталин, Поспелов, Хрущев)“, с шестью приложениями. ЦК отмечает, что редакция „Нового мира“„допустила в своей работе серьезные политические ошибки“; в журнале опубликован ряд статей, „содержащих неправильные и вредные тенденции“ .Померанцева, М.Лифшица, Ф.Абрамова, М.Щеглова). Но главная суть – в Твардовском. В постановлении указывается, что он и его заместители готовили к опубликованию поэму „Теркин на том свете“, «в которой содержатся клеветнические выпады против советского общества»; в журнале «наметилась линия, противоречащая указаниям партии в области литературы».

 

   Попутно критикуется и руководство Союза писателей, которое по сути не занималось вопросами идейного направления журнала «Новый мир». Здесь же высказываются общие требования, ставящиеся партией перед литературой: «Союз советских писателей призван систематически и своевременно бороться с отклонениями от принципов социалистического реализма, с попытками увести советскую литературу в сторону от жизни и борьбы советского народа, от актуальных вопросов политики партии и советского государства, бороться с попытками культивировать упадочные настроения, давать отпор тенденциям огульного, нигилистического охаивания всего положительного, что сделано советской литературой». В постановлении содержится призыв к писателям-коммунистам бороться за новый подъем советской литературы, за линию партии в литературе, особенно перед предстоящим Вторым Всесоюзным съездом советских писателей. И резолюция: ЦК КПСС постановил: «1. Осудить неправильную линию журнала „Новый мир“<…> а также идейно-порочную и политически вредную поэму А.Твардовского ''Теркин на том свете''. 2.Освободить т. Твардовского А. Т. от обязанностей главного редактора журнала ''Новый мир'' и утвердить главным редактором этого журнала т. Симонова К. М.. 3. Рекомендовать президиуму Союза советских писателей СССР обсудить ошибки журнала „Новый мир“ и принять развернутое решение по данному вопросу» (Бох 106-8, 608). Твардовский был назначен редактором «Нового мира» в последние годы правления Сталина. Он сменил К.Симонова в 50-м году. А в 54-м г., во время хрущевской «оттепели», его сменили.

 

    Постановление сопровождалось приложениями, относящимися в основном ко второй половине 54 г., Первое из них – письмо Твардовского Хрущеву от 10 июня 53 г. (еще до постановления). Просьба изменить формулировку в его партийном деле (там написано, что его родители из кулаков). Твардовский подробно мотивирует свою просьбу: его отец – крестьянин – кузнец; о нем писатель рассказывал при приеме в партию в 38 г.; с 28 г. Твардовский живет не с родителями; он пишет о разнобое, связанном с вопросом об его происхождении: в статьях, изданиях, учебниках указывается – сын крестьянина, а в партийном документе – из кулаков. Приведенное письмо – тоже свидетельство веры, что обстановка изменилась.

 

       Приложение 2-е. Письмо секретаря Смоленского обкома партии секретарю Московского горкома Фурцевой от 9 июня 54 г.: проверка установила, что отец Твардовского из семьи крестьян. Приводится ряд сведений, подтверждающих это, но сообщается, что в 29-30 гг. отец Твардовского раскулачен и выслан. Возвращен в 36-7 гг., работал по найму кузнецом в колхозах, последние годы жил в Смоленске, а затем у сына в Москве, где и умер в 49 г. В итоге делается вывод: «Судя по материалам проверки, хозяйство Твардовского Т. Г. было не кулацким, а крепким середняцким хозяйством, удовлетворявшим личные потребности семьи». Сам Твардовский-сын с 14 лет жил в Смоленске, работал в типографии и с тех пор «в семью отца не возвращался» (Бох110-11). Справка весьма благожелательная: видно, что секретарь Смоленского обкома партии П. Доронин, подписавший ее, поддерживал просьбу Твардовского -ПР).

 

       Приложение 3-е. Письмо Твардовского от 10 июня 54 г. в Президиум ЦК КПСС. Уже начинается «проработка» «Нового мира» и его редактора, но решение еще не принято. Поэтому письмо написано дипломатично, в нем содержится некоторая лесть «властям предержащим», оправдания, но и защита определенных принципов. Твардовский пишет о том, что члены редколлегии «Нового мира» – коммунисты на днях обратились к секретарю ЦК П.Н.Поспелову. Состоялась беседа. Предметом ее были два вопроса: работа критико-библиографического отдела журнала и рукопись поэмы «Теркин на том свете». Поспелов сказал, что эти вопросы будут окончательно рассмотрены на Президиуме ЦК. Поэтому Твардовский доводит до сведения членов Президиума следующее: 1. Статьи «Об искренности в литературе», о «Дневнике» Мариэтты Шагинян, о послевоенной прозе, посвященной колхозной тематике, о «Русском лесе» Леонова нельзя рассматривать как некую «линию» «Нового мира», притом вредную. Никакой линии, кроме стремления работать в духе известных указаний партии по вопросам литературы, у журнала «нет и быть не может». Твардовский напоминает про указания партии «о необходимости развертывания смелой критики наших недостатков, в том числе и недостатков литературы». Он пишет об огромном впечатлении, которое производит на него царящий на последних пленумах ЦК дух и тон «прямой и бесстрашной критики недостатков, нетерпимости к приукрашиванию действительности». Именно в этом направлении «я старался направить работу журнала <…> видел и вижу в этом свою прямую задачу коммуниста-литератора…». Твардовский признает, что «у меня и у моих товарищей могли быть ошибки и упущения», но он не согласен признать вредным направление «Нового мира». Попутно упоминает он и о редакционной статье, снятой из шестого номера по распоряжению Отдела литературы ЦК КПСС, намекая на то, что сделано это напрасно.

 

    Довольно много места в письме занимают соображения о поэме «Теркин на том свете» и о беседе с Поспеловым. По мнению Твардовского, только по какому-то   предубеждению поэма охарактеризована Поспеловым как «пасквиль на советскую действительность», как «вещь клеветническая»: «я должен сказать, что решительно не согласен с характеристикой ее идейно-политической сущности, данной тов. П.Ч. Поспеловым». На самом деле  пафос поэмы в жизнеутверждающем осмеянии «всяческой мертвечины» (цитата из Маяковского - ПР), бюрократизма, казенщины, рутины, «мешающих нам, затрудняющих наше победное продвижение вперед». Форма условного сгущения, концентрации черт бюрократизма, по словам Твардовского, правомерна: ею пользовались великие сатирики, которым он следовал. Поэт допускает, что не все ему удалось, какие-то стороны нуждаются в уточнении, отдельные строчки звучат неверно. Но он глубоко убежден, что при доработке, поэма принесла бы пользу советскому народу и государству.

 

  Хвалебный абзац о партии. Без этого не обойтись: «Перо мое <…> принадлежит партии, ведущей народ к коммунизму. Партии я обязан счастьем моего литературного призвания. Всему, что я могу в меру моих сил, научила меня она. С именем партии я связываю всё лучшее, разумное, правдивое и прекрасное на свете, ради чего стоит жить и трудиться…». Твардовский, обращаясь к таким высокопарным словам, не лицемерил; он и на самом деле писал о том, что думал; он верил, что партия действительно стала бороться с мертвечиной. Может быть, из тактических соображений несколько сгустил свои эмоции, но во всяком случае не лгал

 

      А затем следовало конечное обобщение письма: обдумав всё, связанное с 2-дневной беседой с Поспеловым, «с полной ответственностью <…> могу сказать, что малая продуктивность этой беседы определяется „проработочным“ ее характером. Были предъявлены грозные обвинения по поводу действий и поступков, которые, как я ожидал, заслуживали бы поддержки и одобрения, а наши возражения и разъяснения по существу дела звучали всуе. Не согласен немедленно признать себя виновным – значит, ты себя ведешь не по-партийному, значит, будешь наказан. Но чего стоят такие ''автоматические'' признания ошибок, которые делаются или из страха быть наказанным, или просто по инерции: обвинен – признавай вину, есть она или нет в действительности. Менее всего, конечно, мог я ожидать, что такой характер примет рассмотрение важных литературных вопросов в столь высокой инстанции». Твардовский еще, видимо, не исключает, что высокий партийный орган, Президиум ЦК, сможет решить эти вопросы «по всей справедливости» и просит это сделать, но он проходит хорошую школу.

 

          4-е приложение – короткое обращение Твардовского к Хрущеву. 16 июля 54 г. Перед самым заседанием Секретариата ЦК. Просьба о приеме по обсуждаемым вопросам: «речь идет не только о моей личной литературной судьбе, но и об общих принципиальных делах советской литературы» (пометка, что Хрущев принял Твардовского и имел с ним беседу). Всё, приведенное выше, написано и отправлено до постановления ЦК от 23 июля, где осужден «Новый мир», Твардовский отстранен от редактирования и подвергнута критике поэма «Теркин на том свете». Напомним, что постановление подписал и Хрущев. Попытки Твардовского объясниться с ним, с другими партийными руководителями ничего не изменили. Существенную роль, видимо, сыграл Поспелов. Постановление вынесено в духе его обвинений.


 Затем  следуют приложения 5-е и 6-е, написанные уже после постановления, в сентябре и ноябре 54 г. В 5-м содержится выписка из протокола заседания бюро Краснопресненского райкома партии гор. Москвы от 10 сентября 54 г. о замене Твардовскому партбилета. В выписке приводятся сведения о биографии Твардовского, о том, что он трижды лауреат Сталинской премии, что семья его была раскулачена и высылалась на Урал, что отец использовал в хозяйстве наемную рабочую силу. И решение: «в просьбе об изменении записи в учетной карточке о социальном положении родителей после 1917 года отказать». Выписка подписана секретарем райкома (фамилия не названа) (Бох114-15). В кратком 6-м приложении – сопроводительная запись Московского городского комитета партии, посылающего в ЦК КПСС выписку из протокола бюро Краснопресненского райкома, с резолюцией: «МГК КПСС считает, что вопрос решен правильно». Подпись: Секретарь МГК КПСС Е.Фурцева. И помета: Тов. Хрущеву доложено (Бох.115). Решение вполне закономерно. Каким бы ни было в действительности социальное происхождение Твардовского, его поведение в момент разбора заявления не заслуживало просимой милости. Не случайно два совершенно разных вопроса – изменение формулировки в партбилете и редактирование «Нового мира», создание поэмы «Теркин на том свете» –  рассматриваются в ЦК как одно дело. В решении вопроса принимал непосредственное участие Хрущев и близкая ему Фурцева. Поэма «Теркин на том свете»  была напечатана лишь в 1963 г., еще при Хрущеве (сменил гнев на милость), сперва в «Известиях» (17 августа), затем в «Новом мире» (№    8), но в последующие годы она почти не переиздавалась и не упоминалась в работах о творчестве поэта.

 

        В 56 г. начинается история с романом Пастернака «Доктор Живаго». В четвертой главе мы говорили о поэте в тридцатые годы и в период войны. Здесь мы остановимся на событиях, связанных с Пастернаком, после ее окончания и во время правления Хрущева. Победы советских войск под Сталинградом, на Курской дуге, наступление в Белоруссии вызвали радостное ощущение близости окончательного поражения противника. Это ощущение отчетливо отразилось в очерке Пастернака «Поездка в армию». Он начинается словами: «С недавнего времени нами все больше завладевает ход и логика нашей чудесной победы. С каждым днем все яснее ее всеобъединяющая красота и сила…Победил весь народ, всеми своими слоями, и радостями, и горестями, и мечтами, и мыслями. Победило разнообразье» (579). Надежды на конец всемирной вражды и начало свободного существования – общее восприятие эпохи – характерно и для Пастернака. Именно с ними, как художественное воплощение этих надежд, связывал Пастернак замысел романа «Доктор Живаго», который он начал писать зимой 1945/46 года (580).

 

   Радостные ожидания вовсе не означали примирения с руководством Союза писателей, которое продолжало нападки на поэта. Отмечая в одном из писем о небывалом и чудодейственном упрощении и облегчении своей внутренней жизни, Пастернак сообщает об усложнении жизни внешней: «Не только никаких Тихоновых и большинства Союза нет для меня и я их отрицаю, но я не упускаю случая открыто и публично об этом заявлять» (581). 14 августа 46 г. в газетах появилось Постановление о журналах «Звезда» и «Ленинград». Хотя непосредственно Пастернака оно не касалось, Фадеев воспользовался им, чтобы обвинить поэта в отрыве от народа.. Выступая на президиуме правления Союза писателей 4 сентября, Фадеев предупредил, что не нужно проявлять «угодничество» к поэту, не признающему «нашей идеологии», который отказался участвовать своим творчеством в прошедшей войне, ушел «в переводы от актуальной поэзии в дни войны». По воспоминаниям, некоторые друзья советовали Пастернаку выступить в печати с осуждением Ахматовой. Он отказался это сделать. Как раз тогда стало известно, что Пастернака в первый раз выдвинули на Нобелевскую премий, что усилило вражду к нему его недругов (585)

 

  Работа над романом продолжалась. Пастернак начал читать отрывки из него у разных своих знакомых. А нападки усиливались. А. Сурков в большой статье  «О поэзии Б. Пастернака», напечатанной 21 марта 47 г. в газете «Культура и жизнь», резко критиковал «скудные духовные ресурсы» поэта, неспособные «породить большую поэзию». Как пример отрешенности Пастернака от «общественных человеческих эмоций» Сурков приводил строку, неверно прочитанную, из стихотворения 1917 г. (595).

 

     Весной 48 г. ожидался выход сборника Пастернака «Избранное» в издательстве «Советский писатель». Но как раз 10-го февраля 48 г. вышло Постановление об опере «Великая дружба». Им тоже воспользовались для сведения счетов с Пастернаком. На собрании писателей, посвященному этому постановлению, А.Сурков «остановился и на индивидуалистическом творчестве Б. Пастернака, восхваляемом на все лады зарубежными эстетами». А в апрельском номере журнала «Октябрь» напечатана статья Н. Маслина «Маяковский и наша современность». В ней Пастернак обвинялся в том, что он приносит в жертву форме «любое содержание, не исключая разума и совести», что он превратил искусство в каталог «субъективных ощущений». Маслин делал вывод, что творчество Пастернака «нанесло серьезный ущерб советской поэзии». Положения статьи Маслина были повторены Б.Яковлевым в журнале «Новый мир». В итоге отпечатанный тираж «Избранного» не поступил в продажу и был уничтожен (596 -97).

 

     Враждебность противников Пастернака усугублялась тем, что его кандидатура, начиная с 46 г., каждый раз выдвигалась на Нобелевскую премию и интерес на Западе к его творчеству рос (602). Тем не менее Пастернака все же печатали. Так двухтомник его произведений, пролежавший в издательстве «Искусство» три года, был пущен в производство, хотя в него и не включили статью «Заметки к переводам шекспировских драм» (597).

 

  Смерть Сталина вселяла новые надежды. Стали возвращаться арестованные, прекратилось, по словам Пастернака, «вседневное и повальное исчезновение имен и личностей» (617). Весной 1954 г. в апрельском номере журнала «Знамя» напечатаны 10 стихотворений из «Доктора Живаго». Публикация сопровождалась подписанным автором анонсом: «Роман предположительно будет дописан летом. Он охватывает время от 1903 до 1929 года, с эпилогом, относящимся к Великой Отечественной войне. Герой – Юрий Андреевич Живаго, врач, мыслящий, с поисками, творческой и художественной складки, умирает в 1929 году. После него остаются записки и среди других бумаг написанные в молодые годы, отделанные стихи, часть которых здесь предлагается и которые в совокупности составят последнюю, заключительную главу романа» (620-21).

 

   Публикация стихов и сообщение о близком окончании романа имела важное значение для Пастернака. Это была первая печатная заявка о романе, извещение о том, что он скоро будет завершен и издан. Особого шума заявка не вызвала. На нее откликнулся К.Симонов, отметивший в статье «Человек в поэзии» большую формальную простоту и доступность новых стихов, но и то, что «в понимании людей и времени Пастернак не продвинулся вперед» и современности в его стихах «вновь не видно». Делался вывод, что ранее Пастернак «проявлял себя человеком более широких взглядов, чем в стихах, напечатанных в 1954 году» (621). А Пастернак тем временем, весной и летом, дорабатывал последнюю главу и эпилог «Доктора Живаго» и ни на что другое внимания не обращал. Даже в Ленинград на премьеру «Гамлета» в его переводе он не поехал: «Мне надо и хочется кончить роман, а до его окончания я – человек фантастически, маниакально несвободный» (621).

 

  В мае 56 г. по Московскому радио на итальянском языке была сделана передача о близком издании «Доктора Живаго». Вскоре после этого на дачу Пастернака в Переделкино приехал представитель иностранной комиссии Союза писателей, а с ним член итальянской компартии и сотрудник итальянского радиовещания в Москве С. Д'Анджело. В обстановке официального визита текст «Доктора Живаго» передан Д'Анджело «для ознакомления». В обстановке ХХ съезда партии, доклада Хрущева о культе личности публикация романа Пастернака, как и многое другое в литературной жизни, представлялась вполне реальной. Среди задуманных возникших начинаний составлялся писательский, кооперативный альманах «Литературная Москва», редакторы которого хотели «по-новому показать хорошую литературу». Пастернак предложил им «Замечания к переводам из Шекспира». Когда в 56 г. были написаны новые стихи Пастернак решил печатать их не в альманахе, не в «Знамени», а в «Новом мире». Туда же из альманаха перешел автобиографический очерк, написанный как предисловие к планируемому Гослитиздатом сборнику стихов. Идет речь и о публикации «Доктора Живаго»: Вс. Иванов договаривается с Пастернаком о публикации романа в проектируемом писателями издательстве и берется отредактировать текст (628-29).

 

  Законченный роман автор направляет в редакцию журнала «Новый мир» и в Гослитиздат книге Е.Пастернака указана и редакция «Знамени») и долго не получает ответа. Что же касается экземпляра, переданного Д'Анджело, то он попадает коммунистическому издателю Дж. Фельтринелли, который вскоре известил Пастернака, что хочет издать роман и ищет переводчика. 30 июня 56 г., посоветовавшись с сыновьями, Пастернак ответил итальянскому издателю. Он писал, что рад тому, что роман появится и будет прочитан, но предупреждал: «Если его публикация здесь, обещанная многими нашими журналами, задержится, и Вы ее опередите, ситуация будет для меня трагически трудной». При этом Пастернак, однако, добавлял: «Мысли рождаются не для того, чтобы их таили или заглушали в самих себе, но чтобы быть сказанными» и тем самым как бы благословлял издателя на печатание романа (631).[[ Через Иностранную комиссию Союза писателей Пастернак предлагал «Доктора Живаго» и чешскому издательству, выразившего желание его напечатать. В ответ на просьбу Э.Казакевича и В. Каверина он отдал текст романа в предполагавшийся второй том альманаха «Литературная Москва». Предполагая возражения редакции, он писал Паустовскому: «Вас всех остановит неприемлемость романа, так я думаю. Между тем только неприемлемое и надо печатать» (632). В середине сентября 56 г. «Новый мир» отказался от печатанья «Доктора Живаго», обосновав свое мнение коллективным письмом, подписанным пятью членами редколлегии: А. Агаповым, Б.Лавреневым, К.Фединым, К.Симоновым, А.Кривицким. В письме отмечалось искажение в романе роли Октябрьской революции и той части русской интеллигенции, которая ее поддерживала. По воспоминанием Симонова, основной текст рецензии писал он, остальные потом вносили поправки и делали вставки от себя. Так текст, написанный Фединым, содержал обвинения доктора Живаго в гипертрофии индивидуализма, «самовосхвалении своей психической сущности» (632).

 

   Пастернак делал вид, что рецензии не было, пригласил даже Федина на воскресный обед, с условием не говорить об отзыве. Имя его не подверглось пока официальным гонениям. (632). В Италии готовился сборник переводов его стихотворений. Подборка из восьми стихотворений была напечатана в сентябрьском номере «Знамени». Стихотворения Пастернака публикуются в «Дне поэзии», «Новом мире». В последнем предполагалась поместить и очерк «Люди и положения», четыре отрывка о Блоке. Р.Симонов поставил в театре Вахтангова «Ромео и Джулъетту» в переводе Пастернака . Любимов играл Ромео, Л.Целиковская – Джульетту). В МХАТе начались репетиции «Марии Стюарт» Шиллера (тоже в переводе Пастернака). Все вроде бы налаживалось. Сборник  «Стихотворения и поэмы» должен был выйти весной 57 г. Даже с публикацией «Доктора Живаго», казалось, наметились сдвиги. В январе 57 г. был подписан договор с Гослитиздатом об издании романа. Редактором назначен А.В. Старостин. Вместе с главным редактором А.И. Пузиковым он приезжал в Переделкино уточнять сроки, договариваться о тексте. Пастернак соглашался на некоторые сокращения. В феврале издательство обратилось с просьбой к Фельтринелли подождать с публикацией до сентября, когда книга выйдет в Москве. Тот ответил 10 июня 57 г. согласием, обещал подождать до сентября, писал, что хочет уладить дело с советскими инстанциями без неприятностей и что он никоим образом не собирается делать из этого издания международный скандал.

 

 И вдруг что-то   переменилось. В июне стало известно, что сборник «Стихотворения и поэмы» печатать не будут. Осложнилось дело и с «Доктором Живаго». Пастернак писал об этом: «Здесь было несколько очень страшных дней. Что-то случились касательно меня в сферах, мне недоступных… Тольятти предложил Фельтринелли вернуть рукопись и отказаться от издания романа <…>Тот ответил, что скорее выйдет из партии, чем порвет со мной, и действительно так и поступил. Было еще несколько мне неизвестных осложнений, увеличивших шум» (640). Последовал вызов в ЦК, потом к Суркову. Устроили секретное заседание секретариата президиума Союза писателей по поводу романа, «на котором я должен был присутствовать и не поехал, заседание характера 37 года, с разъяренными воплями о том, что это явления беспримерное, и требованиями расправы…» (640). Состоялась встреча Пастернака в ЦК с Поликарповым, ведавшим идеологией. Перед встречей Пастернак отправил Поликарпову письмо. В нем говорилось, что роман – единственный повод, по которому ему не в чем раскаиваться; «Я написал то, что думаю и по сей день остаюсь при этих мыслях <…> он (роман -ПР) оказался сильнее моих мечтаний, сила же дается свыше, и таким образом, дальнейшая судьба его не в моей воле. Вмешиваться в нее я не буду. Если правду, которую я знаю, надо искупить страданием, это не ново, и я готов принять любое…“ (641). Потом пошли разные переговоры. Пастернака, по его словам, просили, чтобы он помог предотвратить появление книги в Италии и передоверил переговоры с итальянским издателям Гослитиздату. Предлагали потребовать вернуть рукопись для переработки. Он сделал это, хотя считал, что подобные просьбы напрасны, что они Ц“вызовут обратное действие, подозрение в применении ко мне принуждений <…> За эти несколько дней, как бывало в таких случаях и раньше, я испытал счастливое и поднимающее чувство спокойствия и внутренней правоты…“ (641). Действительно, Фельтринелли не реагировал на просьбу Пастернака возвратить рукопись и приостановить издание. Перевод был закончен. Перед началом печатанья издатель обновил оборудование типографии и не согласен был ни на какие уступки.[[апрель 2009. В Тарту на конференции молодых исследователей с докладом» «Доктор Живаго“ в письмах Б.Л. Пастернака» выступала А. Попова из Мосвы?? провер. Одно из них, адрессованное Фельтринелли, вносит интересную деталь в вопрос об его отказе приостановить издание романа. Пастернак писал: «Я поручаю ему [Фельтринелли] также рассказать, каким образом, желая заранее обезопасить себя от всякого постороннего вмешательства в мои планы, я    его предупредил, чтобы он не обращал внимания на все, что я должен буду сказать ему против единственного и неизменного желания всей моей жизни (видеть „Живаго“ напечатанным), и чтобы он знал, что все противоречащие этому проявления нерешительности будут ложными документами, полученными под давлением, в той илий иной степени грубым или мнягким». Письмо заверили писатели М.Окутюрье, Э. Пельтье, Ж.-де Пруайар, Л. Мартинез, 19 января 1958 г.] Как показала дальнейшая судьба Фельтринелли, он оказался человеком решительных действий. Выйдя из коммунистической партии, он стал печатать «Цитатник Мао-Дзе-дуна», ездил в Боливию спасать Дебре и Че Гевару, был осужден за организацию взрыва кинотеатра, скрывался, субсидировал терроризм и был убит при таинственных обстоятельствах (641- 42). В октябре 57 г. в Италию ездил Сурков уговаривать издателя отказаться от печатанья романа, но из этого ничего не получилось. 15 ноября. 57 г. «Доктор Живаго» вышел по-итальянски Милане). Пастернак, видимо не без удовольствия, писал через месяц об этом: «Говорят, роман вышел по-итальянски, вскоре выйдет на английском языке, а затем на шведском, норвежском, французском и немецком, все в течение года». По мнению Пастернака, было бы разумнее для властей выпустить роман в России, даже в сокращенном, цензурованном виде, тогда бы выпуск полного его издания за границей не вызвал бы такого скандала (642).

 

   Скандал на самом деле получился большим. Роман пользовался огромным успехом и вскоре, 23 октября 1958, Пастернак получил Нобелевскую премию «За выдающиеся достижения в современной лирической поэзии и на традиционном поприще великой русской прозы». Основания для такого решения были серьезные. По словам секретаря Нобелевского комитета Л. Гилленстена, Пастернак выдвигался на Нобелевскую премию ежегодно с 1946-го по 1950 год, а кроме того в 1953-м году. В 1957-м г. лауреат Нобелевской премии этого года, А.Камю, «уделил большое внимание Пастернаку в своей нобелевской речи и снова выдвинул его на премию в следующем году, это было восьмым разом». Весомые причины. Они противоречили более поздним советским утверждениям, что премия присуждена Пастенаку из современных конъюнктурных соображений.   Не совсем понятно, что привело к коренному изменению первоначальной, относительно благоприятной реакции властей на роман. Не исключено, что события в Венгрии, которые сразу же накалили международную обстановку. Они происходили как раз с конца октября по декабрь 56 г. А первые упоминания  «Доктора Живаго» на уровне высоких сфер относятся как раз к этому времени. О романе идет речь в Записке в ЦК… отдела Культуры ЦК КПСС от 1 декабря 56 г. «О современной литературе и драматургии». ( «О некоторых вопросах современной литературы и о фактах неправильных настроений среди части писателей»:  «Б. Пастернак сдал в журнал „Новый мир“ и в Гослитиздат свой роман ''Доктор Живаго'' переправив его одновременно в итальянское издательство. Это произведение проникнуто ненавистью к советскому строю. Хотя роман Пастернака не был принят к печати, он имеет хождение в рукописи среди литераторов, а сам Пастернак пользуется в известных кругах, в частности среди студенческой молодежи, славой непризнанного гения. Недавно на филологическом факультете МГУ была выпущена стенгазета, которая заполнена безудержным восхвалением трех „величайших“ поэтов эпохи – Пастернака, Цветаевой и Ахматовой. Характерно, что никто из преподавателей-коммунистов не нашел в себе смелости открыто выступить против этих уродливых пристрастий студентов-филологов, раскритиковать и высмеять их дурные вкусы». (Бох124). Под запиской стоит первой подпись Поликарпова.

 

   Члены Нобелевского комитета, понимая сложность ситуации, сформулировали мотивы присуждения премии весьма обтекаемо, не упоминая прямо «Доктора Живаго». Столь же обтекаемо Пастернак поблагодарил комитет за присуждение премии. Он писал, что награда, полученная советским писателем, будет гордостью для родной страны и ее литературы. Но всем все было ясно. А выступление государственного секретаря США Д.-Ф.Даллеса, не слишком тактичное, поставило точку над I. В нем прямо говорилось, что Нобелевская премия присуждена советскому гражданину Борису Пастернаку за роман «Доктор Живаго», осужденный и не напечатанный в Советском Союзе. Об этом поторопились доложить Хрущеву, буквально повторив формулировку Даллеса. После этого 23 октября 58 г. было принято специальное негласное (строго секретно) Постановление Президиума ЦК «О клеветническом романе Б. Пастернака». В нем речь шла о том, что присуждение Нобелевской премии роману, «в котором клеветнически изображается Октябрьская социалистическая революция, советский народ <…>строительство социализма в СССР, является враждебным по отношению к нашей стране актом и орудием международной реакции, направленным на разжигание холодной войны» (Бох130). В Постановлении предписывается, «организовать и опубликовать выступление виднейших советских писателей, в котором оценить присуждение премии Пастернаку как стремление разжечь холодную войну»; опубликовать в «Новом мире» и в «Литературной газете» письмо редакции «Нового мира», отправленное Пастернаку в сентябре 56 г, а также напечатать в «Правде» фельетон, в котором «дать резкую оценку самого романа Пастернака, а также раскрыть смысл той враждебной кампании, которую ведет буржуазная печать в связи с присуждением Пастернаку Нобелевской премии». Всё было исполнено. В «Правде» появился фельетон «Шумиха реакционной пропаганды вокруг литературного сорняка» и передовая статья «Провокационная вылазка международной реакции». «Новый мир» и «Литературная газета» опубликовали письмо Пастернаку 56 г. Травля поэта получилась отменная. В ЦК и КГБ разрабатывались еще более строгие меры (лишение гражданства и пр.). Велась строгая слежка за всеми связями и контактами Пастернака, особенно с иностранцами. Дело решалось на самом высшем уровне. В архиве Президента Российской федерации сохранилась особая папка о Пастернаке (данные агентурной слежки за ним, его родными и близкими, протокол допроса и пр.) (Бох 610-11).

 

    В книге сына Пастернака подробно отражены события, связанные с награждением его отца Нобелевской премией. В их доме ожидали гостей, когда пришел Федин и прошел в кабинет Пастернака. После его ухода жена нашла Пастернака в обмороке на диване. Федин уговаривал Пастернака отказаться от Нобелевской премии, иначе завтра против него начнется общественная кампания. 25 октября «Литературная газета» перепечатала рецензию редакции  «Нового мира» о причинах отказа печатать «Доктора Живаго». 27 октября Пастернак был исключен из Союза писателей. Во всех газетах появились ругательные статьи о романе, полные проклятий и грубых передержек. Авторы прямо сознавались, что не читали роман. Но это им не мешало поносить его и его автора. Пастернак перестал читать газеты. Гослитиздату было запрещено заключать с ним договоры, что-либо   переиздавать из его прежних произведений. Но поляки добились разрешения Пастернаку далее работать над переводом драмы Ю. Словацкого «Мария Стюарт». В эти страшные дни перевод оказался для поэта единственной отдушиной. Внешне Пастернак казался бодрым, шутил, в нем чувствовалась какая-то приподнятость.. В Москву он поехал только на пятый день, 27 октября, вызванный на заседание секретариата Союза писателей. Но почувствовав, что не вынесет готовящегося ему судилища, он отказался пойти на заседание, послав письмо из 22 пунктов. В них кратко излагалось его отношение к «происшедшему недоразумению», объяснялись причины его поступков, согласие на цензурованное издание и критику. Пастернак продолжал считать присуждение ему Нобелевской премии высокой честью для себя и русской литературы, а деньги готов был пожертвовать в Фонд мира. В конце добавил, что не ждет справедливости и готов быть уничтоженным или высланным, но просит не торопиться с этим и помнить, что потом придется его реабилитировать. И последние слова письма: «Я вас заранее прощаю». 29 октября в Переделкино приехал академик М.А. Леонтович. В этот день в «Правде» появилась статья, подписанная шестью академиками, о выдающихся достижениях советских физиков, награжденных Нобелевскими премиями. В ней содержался расплывчатый абзац о том, что присуждение премий физикам было объективным, а по литературе – вызвано политическими соображениями. Леонтович счел долгом уверить Пастернака, что физики так не считают, а тенденциозные фразы в статье не содержались и были вставлены помимо их воли (648-49). Пастернак сказал, что это теперь не имеет значения, так как он сегодня утром послал в Швецию телеграмму об отказе от премии: «В виду того значения, которое приобрела присужденная мне награда в обществе, к которому я принадлежу, я вынужден от нее отказаться. Не примите в обиду мой добровольный отказ». В тот же день поликлиника Литературного фонда (из нее Пастернака не исключили или не успели исключить) прислала врача с набором лекарств, необходимых для оказания скорой помощи. А через два дня Общее московское собрание писателей единодушно   (курсив мой -ПР) одобрило решение секретариата об исключении Пастернака из членов Союза писателей и обратилось к Президиуму Верховного Совета с просьбой о лишении его гражданства и высылке за границу (некоторые, возможно, считали последнее для Пастернака лучшим выходом).

 

     Все это вызвало громкий. международный скандал. В защиту Пастернака был создан общественный комитет во главе с премьер министром Индии Дж. Неру. Тот позвонил Хрущеву по телефону и изложил свою точку зрения. После этого ТАСС гарантировал неприкосновенность личности и имущества Пастернака и «беспрепятственность его поездки в Швецию» (для получения Нобелевской премии, от которой он был вынужден отказаться??). По инициативе заведующего Отдела культуры ЦК Д.А.Поликарпова Пастернак подписал согласованные тексты обращений к Хрущеву и в газету «Правда» (650).. Далее глухая тишина и тревожная неизвестность. Работы нет. Перевод «Марии Стюарт» Словацкого лежит в Гослитиздате без движения. Из собрания сочинений Шекспира срочно изымаются переводы Пастернака. Договоры расторгаются. Театральные постановки перестают идти. Денег нет. А тут еще газетная ложь о полученных миллионах. Несколько поднимали настроение получаемые ободряющие письма, от двадцати до пятидесяти в день. Из-за границы, со всего мира еще больше. Но нужды это не уменьшало. «Неужели я недостаточно сделал в жизни, чтобы в 70 лет не иметь возможности прокормить семью?», – спрашивал он (651). Стихотворение «Нобелевская премия»:

 

                                          Я пропал, как зверь в загоне,

                                          Где-то люди, воля, свет,

                                          А за мною шум погони,

                                          Мне наружу хода нет

 

   Ощущение мучительной боли. Пережитое давление властей, вынужденные уступки, отказ от премии, публичные заявления, – всё это оказалось ненужной жертвой. И тем не менее вера в будущее, не для себя, для других людей, сохранилась:

 

                                          Но и так, почти у гроба,

                                          Верю я, придет пора –

                                          Силу подлости и злобы

                                           Одолеет дух добра.

                                                (652)

 

  11 февраля 59 г. перевод на английский язык стихотворения «Нобелевская премия» был напечатан в газете «Нью Стейтсмен». После этого Пастернака вызывали к Генеральному прокурору Руденко. Ему предъявили обвинение по статье 64 измене Родине), пригрозили арестом, если будет встречаться с иностранцами. Здоровье становилось все хуже. Начались постоянные боли в спине. В 20 –х числах апреля 60-го года он слег в постель. Кардиограмма показала инфаркт. В больницу Пастернак лечь отказался. 26 мая сделан рентген и поставлен диагноз: рак легких. За день до смерти он жаловался, как мучает его сознание незначительности того, что он сделал, двусмысленности мирового признания, которое обернулось полной неизвестностью на родине. 30-го мая 1960 года Пастернак скончался. У себя дома, не в тюрьме или лагере, не расстрелянный, «член Литфонда», как было написано в единственном в СССР кратком сообщении  «Литературной газеты» об его смерти.

 

                             Разобрали венки на веники,

                             На пол часика погрустнели.

                             Как гордимся мы, современники,

                             Что он умер в своей постели!

                                 . Галич «Памяти Б. Л. Пастернака»)

 

 Погиб еще один великий поэт в длинном списке жертв. На этот раз во время так называемой «оттепели».

 

   В той же Записке Отдела культуры ЦК КПСС от. 1 декабря 56 г., направленной в ЦК, где начинается травля романа «Доктор Живаго», затрагиваются и общие проблемы современной литературе и драматургии. Знаменательно и ее название: «О некоторых вопросах современной литературы и о фактах неправильных настроений среди части писателей» (Бох 121). Она составлена уже после ХХ съезда партии и внешне ориентирована на его решения, и, тем не менее, демонстрирует прежнее отношение властей к литературе, как бы подводя итог за последние годы и указывая перспективу на будущее. В ней идет речь о том, что съезд выдвинул задачу создания глубоких полноценных произведений о нашей современности, о сближении с жизнью народа, преодолении отрыва части писателей от жизни трудящихся, борьбы за коммунизм. По мнению авторов Записки, пока поставленная задача реализуется слабо. Эта мысль ими подтверждается обзором современной литературы: писатели старшего поколения В.Катаев, Ф.Панферов, С.Щипачев, В.Кожевников и другие. публикуют свои воспоминания 40-летней давности; преобладают пьесы на семейно-бытовые темы; в сборнике «День поэзии» напечатано большое количество стихов незначительного общественного содержания; в некоторых из них ощущаются настроения пессимизма и растерянности; в других произведениях не нашли отражения важнейшие вопросы современности; появилась тенденция рассматривать культ личности «как закономерное порождение социалистического строя», желание найти «в нашем обществе социальные силы, породившие его».

 

      В Записке говорится о полемике по поводу романа Дудинцева «Не хлебом единым»: в руководстве Союза писателей о нем высказываются противоположные мнения; говорят, что в романе удачно обрисованы типы дельцов, карьеристов; главный же недостаток его в том, что этой сплоченной группе отрицательных персонажей противостоят положительные – как правило, душевно надломленные, занимающие оборонительные позиции (приводятся примеры); всё это дает возможность «нездоровым элементам» использовать роман «для клеветнических измышлений», «якобы советская социалистическая система не способствует творчеству и новаторству, порождает косность и бюрократизм»; тон такому «клеветническому истолкованию» задал Паустовский, утверждающий, что роман зовет на бой против чиновников, захвативших управление всей нашей жизнью (цитаты из Паустовского); выступление его, полностью перепечатанное в стенгазете физического факультета МГУ, разжигающее нездоровые настроения среди студентов, послужило сигналом для «различных нездоровых и озлобленных элементов», также комментирующих Дудинцeва.

 

      В Записке отмечается стремление некоторых лиц «освободиться» от всякого влияния партии и государства на развитие искусства. Как пример приводится статья Б.Назарова и О.Гридневой в журнале «Вопросы философии», направленная «на отрицание самой идеи партийного руководства искусством»; против «партийности искусства и принципов социалистического реализма» выступают в «Литературной газете» и «Новом Мире» авторы других статей, в первую очередь И.Грабарь, А.Каменский, Н.Гудзий.

 

    В Записке идет речь об идеологических постановлениях второй половины сороковых годов: в настоящее время «большую остроту приобретает <…> вопрос о партийных решениях о литературе и искусстве, принятых в 1946-1948 гг.». О том, что К. Симонов критиковал их, выступая перед заведующими кафедр советской литературы; он говорил, что «наряду с верными в этих документах содержатся неверные положения, ориентирующие нашу литературу и критику на путь лакировки и сглаживания жизненных конфликтов». Даже такая половинчатая, умеренная критика вызывает возражения авторов Записки. Признавая обоснованность некоторых замечаний Симонова, они делают упор на то, что постановления конца 40-х гг. совершенно правильны и «в важнейших своих положениях сохраняют свое значение и сегодня. Борьба за высокую идейность литературы, против аполитичности, безыдейности, пессимизма, низкопоклонства <…> всё это было и остается важнейшей задачей деятелей литературы и искусства» (Бох124).

 

   В Записке сообщается о письме в ЦК КПСС группы писателей и деятелей искусства (Панферова, Исаковского, Вучетича, Герасимова, Царева; не удержались от доноса — ПР), которые отмечают, что в творческих организациях «подняли головы остатки разгромленных в свое время партией группировок и течений»; они ведут открытую атаку на основы нашего мировоззрения, на социалистический реализм, на руководство литературой и искусством; активизируются писатели, «которые и раньше с недоверием относились ко всему, что делается в нашем обществе» (как пример приводится Пастернак, его роман «Доктор Живаго»).

 

       Для устранения существующих недостатков авторы Записки отдела культуры считают необходимым: 1. Разъяснить секретарям Правления Союза писателей, «что они обязаны организовать и возглавить» выступления на дискуссиях, собраниях, в печати в защиту политики партии в области литературы и искусства, мобилизовать творческие силы писателей на решение задач, поставленных ХХ съездом. 2. поручить редакции газеты «Правда» выступить с редакционной статьей, чтобы разъяснить в свете решений ХХ съезда отношение партии к партийным постановлениям, принятых в 46-48 гг. .е. объяснить, что они остаются в силе- ПР). Печать откликнулась: появилось 3 статьи в «Правде», осуждающие «неправильные настроения» интеллигенции, в частности сборник «Литературная Москва». (Бох 124, 610).

 

 Мы привели сравнительно ранние примеры цензурной политики при Хрущеве средины 50-х годов. Такого же рода она остается в конце хрущевского правления, в 60-е гг. (даже имена «прорабатываемых» отчасти те же). Об альманахе «Тарусские страницы». Он вышел в Калуге в октябре 61 г. под редакцией Паустовского и других. Там стихи и проза Цветаевой, стихи и поэмы Б.Слуцкого, Д.Самойлова, Н.Коржавина, Н.Заболоцкого, проза Б.Окуджавы, В.Максимова, Ю.Казакова и др. Кому-то из «руководства» пришла охота раскрыть альманах и углубиться в чтение. Начальство ужаснулось. 9 января 62 г. в «Литературной газете» напечатана статья Е. Осетрова «Поэзия и проза „Тарусских страниц“». Не очень резкая ( «во многом привлекательная и умная книга»). Но с выводом: слабость современной тематики – главный недостаток альманаха. Этого было достаточно. Калужский обком КПСС объявил выговоры директору Калужского книжного издательства и главному его редактору. Затем степень взысканий усиливалась. «Виновные» увольняются.. Вопрос рассматривается на заседании Бюро ЦК КПСС по РСФСР. Готовится специальное постановление о «Тарусских страницах». Составляется Записка к проекту постановления бюро ЦК по поводу выхода в свет сборника «Тарусские страницы». 1 февраля 62 г. В Записке отмечается: в конце прошлого года Калужское книгоиздательство выпустило сборник «Тарусские страницы» (редакция Паустовского и др.. – перечисление). Там есть произведения хорошие (перечисляются имена, ныне совершенно забытые; самое известное – Ю.Крымова, его рассказ «Подвиг»). Но многое в сборнике на низком идейно-художественном уровне (Окуджава «Будь здоров, школяр», В.Максимов «Мы обживали землю», рассказы Ю.Казакова, поэма В.Корнилова «Шофер»). Они «пропитаны неверием в человека, изображают советских людей ущербными, показывают нашу действительность в искаженном виде». Говорится о натуралистическом копировании фактов, смаковании теневых сторон, клевете (дается относительно подробный пересказ и цитаты). Авторы отдела «Публикации» обвиняются в том, что они «стремятся затушевать ошибочные стороны отдельных писателей» (Всев. Иванов сравнивает Цветаеву с Некрасовым). Многие стихи Цветаевой, помещенные в сборнике, проникнуты тоской и пессимизмом. Паустовский восторженно пишет о Бунине, «ни слова не сказав об его идейных заблуждениях». В «Воспоминаниях…» А.Гладкова о Мейерхольде, где приведены новые интересные факты, в целом содержится то же некритическое отношение к противоречиям его творчества. Стихотворение Н.Заболоцкого «Прохожий» – «проповедь безысходности и упадочнических настроений». О шумной рекламе сборника. О том, что Калужский обком дважды обсуждал его, осудил и вынес соответствующие взыскания. Об ошибке секретаря обкома, разрешившего выпуск сборника. Проект Записки за двумя подписями. Одна из них – Е. Лигачева, заместителя заведующего Отделом пропаганды и агитации. Проект поручили переработать в течение 7 дней и вынести вопрос на Бюро ЦК… по РСФСР, которое 22 февраля 62 г. приняло постановление о наказании лиц, причастных к выходу сборника. Позднее  Паустовский добился приема у Хрущева и тот отменил это постановление (Бох135-38, 611-12).

 

   Знаменательна реакция властей на отклики честных людей, у которых критика культа Сталина пробудила какие-то надежды, заставила задуматься о своей судьбе, об окружающей действительности. Как пример можно привести  статью А. П. Свободина «Перечитывая диссертацию» (письмо историку). Там идет речь о том, почему в последнее время автор не пишет и не печатается. Он вполне бы мог входить в «обойму», но не хочет этого. Просто думает, перебирает свое прошлое. Об огромном значении ХХ-го съезда, ориентировке на Ленина ( «как поразительно много он предвидел»). О своих прошлых статьях, опусах об Иване Грозном, Петре. В них нет ничего, «кроме „опрокинутого в прошлое“ культа личности». О своей диссертации «Большевики Н-ской губернии в борьбе за Советскую власть». Она ориентирована, по признанию Свободина, на заданный заранее результат: показать триумфальное шествие советской власти. В ней много умолчаний, в целом дается искаженная картина, сказывается тенденциозность, догматизм мышления, стремление «соответствовать образцам». Автор вспоминает множество подобных работ: о реакционности Шамиля, отсталости народников и пр. Вчера в библиотеке ему сказали, что есть уже три диссертации о вреде культа личности в исторической науке. Он не может с доверием относится к таким работам, к их создателям. Слишком быстро они перестроились. О том, что он перечитывает Ленина. Друг его упрекает, что он ничего не делает. Автор возражает: «никогда я так много не работал, как в эти полгода: я думал!».

 

   Так думали в то время многие. Поверили, что начались коренные изменения. Вступали в партию . Г. Минц, Б.Ф. Егоров; может быть, и я с Ю. М. Лотманом вступили бы, если бы не сделали это ранее, в армии, во время войны).. Вскоре от таких наивных надежд не осталось и следа. Но нас интересует в данном случае другое: как реагировали власти на статью Свободина. Ее принял к публикации заведующий отделом науки «Литературной газеты» А.З.Афиногенов, который за это снят с должности. Проведено экстренное собрание работников редакции. Последовали «другие санкции»: В.А.Кочетову, редактору «Литературной газеты», все эти меры показались недостаточными и он 12 августа 60 г, отослал статью секретарю ЦК КПСС П.Н. Поспелову, сопровождая ее следующей запиской: «Посылаю эту отвратительную „исповедь“. Что выдумали и хотели просунуть в газету. В.Кочетов». Конечно, статью не напечатали и до цензуры она не дошла. Позднее Свободин стал известным драматургом, написал историческую пьесу «Народовольцы», поставленную театром «Современник», имевшую большой успех в 60-е гг. (Бох 541-7, 632).

 

     Остановимся на более длительной, трагической истории отношений с властями писателя Василия Гроссмана. Начало ее относится к сталинским временам, но кульминационный момент наступил как раз во время правления Хрущева. Чтобы не дробить материала, мы будем говорить о ней в одном месте, в настоящей главе. Почти вся жизнь и творчество Гроссмана связаны с цензурными гонениями. Он принадлежал к числу так называемых писателей. старшего поколения. По окончании химического факультета Московского университета работал в Донбассе, химиком-аналитиком на шахте. Написал повесть о шахтерах, «Глюкауф», со счастливым концом (как и было положено). Но там шла речь и о тяжелой жизни горняков. Отправил повесть Горькому. Тот остался недоволен: «Автор рассматривает факты, стоя на одной плоскости с ними; конечно, это тоже „позиция“, но и материал, и автор выиграли бы, если бы автор поставил перед собою вопрос: „Зачем он пишет? Какую правду утверждает? Торжества какой правды хочет?“» Уже в начале 30-х гг. Горький критиковал Гроссмана, как и других писателей (Афиногенова), с позиций «социалистического реализма», еще не провозглашенного, требуя не «правды», а «правды в ее революционном развитии», т.е. лжи. Уже первый опыт Гроссмана вызвал осуждение, хотя субъективно автор был далек от всякой оппозиционности.

 

   Известность Гроссману принес небольшой рассказ, напечатанный в апреле 34 г. в «Литературной газете», «В городе Бердичеве» (эпизод гражданской войны; о беременной женщине-комиссаре, скрывающейся от белых в маленьком еврейском городке). Всё в рассказе не выходило из позволенных норм, но, вероятно, еврейская тема раздражала начальство, хотя в 34 г. этого было недостаточно, чтобы рассказ запретили. Позднее по рассказу поставлен один из прекрасных фильмов, «Комиссар», долгие годы пролежавший «на полке» (см. о нем в главе о Брежневе). С похвалой отозвались о рассказе Бабель и Булгаков. Последний писал: «Как прикажете понимать, неужели кое-что путное удается все-таки напечатать?»

 

        Переезд Гроссмана в Москву. Относительное благополучие после полунищей жизни в Донбассе. Роман «Степан Кольчугин», имевший успех. Война. Фронт. Сотрудник «Красной звезды». Сталинград. Передовая линия фронта. Сталинградские очерки, регулярно печатавшиеся в «Красной звезде». Сталин приказал перепечатать один, «Направление главного удара», в «Правде», хотя не любил Гроссмана (еще до войны лично вычеркнул «Степана Кольчугина» из списка произведений, представленных на Сталинскую премию, когда все члены комитета по Сталинским премиям голосовали за). Огромный успех военных очерков Гроссмана. Эренбург писал ему: «Вы теперь можете получить всё, что попросите». Но Гроссман ни о чем не просил. Таким он был всегда, на протяжении всей жизни. Повесть «Народ бессмертен». Даже в период его преследования повесть не вычеркнули из списка лучших произведений о войне.

 

    Во время войны Гроссман остается, в основном, в рамках официальности (мы уже говорили о позиции интеллигенции, писателей в начале войны). Он считает, что война смывает сталинскую грязь с лица России, очищает страну от крови невинно раскулаченных, крови 37 г., «бльшого террора». С 43 г. Гроссман начинает писать роман «За правое дело», тоже не оппозиционный. Одна из ведущих тем его: «Партия, ее Цека, комиссары дивизий и полков, политруки рот и взводов, рядовые коммунисты в этих боях организовали боевую и моральную силу Красной армии». Позднее, при издании за границей романа Гроссмана «Жизнь и судьба», автор неподписанной заметки «От издательства» утверждал, что до этого романа Гроссман был обычным благополучным советским писателем, что роман «За правое дело – обыкновенное произведение сталинского времени, в одном ряду с „Белой березой“ Бубеннова, „Днями и ночами“ Симонова и других подобных произведений. С. Липкин, друг и биограф Гроссмана (книгу которого я использую в своем курсе), решительно возражает против такого толкования. С его точки зрения, Гроссман никогда не был благополучным советским писателем. Но он понадобился во время войны: одни оказались в тылу, другие отсиживались в штабах, а скромный, близорукий, но бесстрашный  Гроссман, как и его друг – гонимый Андрей Платонов, находился на передовой, нес бесстрашно свою службу, создавая замечательные очерки о Сталинградской битве. За это его хвалили, но еврейская тема продолжала начальство раздражать. Еще во время войны очерк Гроссмана „Украина без евреев“ с большим трудом был напечатан во второстепенном издании. А Гроссман продолжал о них писать. В начале 45 г. в „Литературной газете“ напечатана с его слов записанная заметка о деятельности Комитета писателей, ученых и общественных деятелей Америки, возглавляемого Альбертом Эйнштейном и писателем Шолом Ашем, по расследованию злодеяний фашистов над мирным населением оккупированных стран, в том числе над еврейским. Комитет приглашал Еврейский антифашистский комитет в Москве принять участие в этой работе, в подготовке так называемой „Черной книги“ (Берз 126). Главным организатором, редактором, собирателем советского раздела „Черной книги“ вместе с Эренбургом становится сам Гроссман. Готовый макет раздела пошел под нож в 46 г. (еще до разгрома Еврейского антифашистского комитета в 48 г., ареста его руководителей, гибели Михоэлса). Опубликован лишь в 93 г. Еврейской теме посвящен и очерк „Тремблинский ад“, напечатанный в журнале „Знамя“ в 45 г., но не переиздававшийся потом при жизни Гроссмана никогда, не включавшийся ни в один его сборник (исключение – крошечный выпуск Военного издательства в 45 г.; говорили, что специально к Нюренбергскому процессу (Берз.136-7).

 

     Репрессии не заставили себя ждать. Проводились они под разными предлогами. Вскоре после войны появились разгромные отзывы об его пьесе „Если верить пифагорийцам“. Да и с публикацией романа „За правое дело“ все было далеко не просто: роман долго не выходил, оказался на грани запрещения, хотя был написан в русле разрешаемой цензурой литературы о войне. В романе много превосходных сцен, живых зарисовок, но отчетливо заметна и идеализация Верховного командования советской армии, коммунистической партии, Сталина. Ходульный образ положительного персонажа –  старого большевика Мостовского, с его казенным оптимизмом и т.п. (впрочем, изображение последнего не столь уж официально: Сталин ненавидел старых большевиков, расправлялся с ними, хотя само понятие «старый большевик» почиталось). И вот роман (сперва он назывался «Сталинград») отвергнут «Новым миром» (ред. К. Симонов). Больше года редакционного молчания. Наконец получен ответ: печатать не будем, нельзя. Но роман не успели вернуть. Как раз в это время редактором стал Твардовский, заместителем  — критик Тарасенков  жалобах его на цензуру мы уже говорили). Тарасенков в восторге от романа. Ночью позвонил Гроссману. Одобрил и Твардовский. Оба приехали к Гроссману. Поздравления. Выпивка (ведь надо было «обмыть»). Хмельные слезы, поцелуи.

 

    На следующее утро, опомнившись, Твардовский формулирует свои возражения: 1.Слишком реально, мрачно показаны трудности жизни населения в условиях войны — да и сама война. 2. Мало о Сталине. 3. Много места занимает еврейская тема: один из главных героев, физик Штрум - еврей, врач Софья Левинтон, описанная с теплотой, — еврейка: «Ну сделай своего Штрума начальником военторга», — советовал Твардовский. «А какую бы должность ты бы предназначил Эйнштейну?» — сердито возражал Гроссман. Твардовский считал, что Гроссман всё же учтет его замечания, но понимал, что с публикацией романа будет трудно. Много влиятельных противников, на разных уровнях государства .е. не только на литературном). Поэтому он обратился к члену редколлегии Шолохову, имевшему огромный авторитет, надеясь на его поддержку (хотя ходили слухи, что Шолохов не терпит Гроссмана). Краткий ответ Шолохова, всего несколько строк: «Кому вы поручили писать о Сталинграде? В своем ли вы уме? Я против». Но Твардовский был упорен. Обратился за помощью к Фадееву (глава ССП). Тот согласился: надо печатать. Обсуждение романа на заседании Секретариата Союза писателей, которое вел Фадеев (присутствовал и Гроссман). Все, кроме одного, высказались положительно. Решение: 1. Рекомендовать «Новому миру» роман печатать. 2. Название «Сталинград» изменить, чтобы не получилось, что право писать о величайшей битве берет на себя писатель единолично эпоху борьбы с космополитизмом подтекст был ясен — Липкин). 3. Штрума несколько отодвинуть на задний план. У него должен быть учитель, гораздо более крупный физик, русский по национальности. 4. Написать главу о Сталине.

 

      Все эти замечания Гроссман принял. Иного выхода не было. Против романа выступали все грязные и грозные силы, литературные и нелитературные, но Твардовский и Фадеев упорно защищали его. Своего рода сражение. В начале 50-го года верстка. Боязнь, что в любой момент печатанье могут остановить. Тарасенков говорил: «Я только тогда поверю в нашу победу, когда куплю в киоске номер журнала». Гроссман: «Ощущение такое, как при напечатании первого рассказа „В городе Бердичеве“. А, пожалуй, даже сильнее». Наконец, роман выходит ( «Новый мир», 52 г., №   №   7-10). За номерами «Нового мира» длинные очереди. Положительные отклики в печати. Триумф.

 

   13 октября 52 г. заседание секции прозы Союза писателей. Тема: «Обсуждение романа В.Гроссмана „За правое дело“». По прямому указанию Фадеева – для выдвижения романа на Сталинскую премию. Председатель секции С.Злобин (автор исторических романов «Степан Разин», «Салват Юлаев»). Вполне порядочный человек. Все хвалят Гроссмана, некоторые, чтобы угодить Фадееву. (Берз147-51). Злобин стремится закончить обсуждение, чтобы не выступили противники Гроссмана, говорит, что задача заседания «узко прикладная», формальная: выдвижение на премию. Но кто-то   кричит, что у романа есть противники: пускай скажут свое слово. Перепалка: надо ли открывать прения. Выступает Авдеенко прошлом автор повести? «Я люблю»): Его увлеченная речь – похвала Гроссману. Некоторые возражают против такого захваливания, критикуют роман: всё ли в нем так хорошо, можно ли его называть «энциклопедией советской жизни, как утверждал кто-то   ?» Им возражают. В итоге роман «За правое дело» выдвигается на Сталинскую премию (позднее досталось всем, кто не ругал, допускал «безудержные» похвалы) (Берз.147).

 

          Положительные отзывы в журналах «Огонек», «Молодой коммунист», в других изданиях. Похвалы продолжаются с октября 52 до начала 53 гг. К ним косвенно присоединяется Твардовский. В интервью «Литературной газете» в конце 52 г., сообщая о планах редакции «Нового мира» на следующий год, он прежде всего говорит о Гроссмане, потом о других: «Над второй книгой романа „За правое дело“ работает В.Гроссман» (Берз139). Далее в интервью называется роман руководителя Союза писателей, друга Твардовского: «новый роман о рабочем классе», который «сейчас заканчивает Фадеев». Гроссмана собираются печатать и «Воениздат», и «Советский писатель» (Берз139,153).

 

    Но тучи сгущаются. Последние месяцы жизни Сталина. Дело врачей. Волна антисемитизма. 13 февраля 53 г. «Правда» публикует большую (на два подвала) статью Бубеннова, явно инспирированную, «О романе В.Гроссмана „За правое дело“». Бубеннов – давний противник Гроссмана. Еще в 50-м году, когда рукопись романа была отдана в «Новый мир», Бубеннов, член его редколлегии, выступал против Гроссмана. Твардовский, только что назначенный редактором, полный оптимизма, не посчитался с ним и напечатал роман. В конце 52 — начале 53 г. Бубеннов, прекрасно понимая ситуацию, обращается к Сталину с пространным доносом на Гроссмана. Этот донос, по указанию Сталина, в виде статьи был напечатан в «Правде», как бы поддерживаемый мнением «вождя», не подлежащий обсуждению. Бубеннов превратился в своего рода рупор «высшей воли». Все газеты были переполнены цитатами из его статьи. Всю дальнейшую жизнь он проживет благополучно. Ни одной резкой, критической фразы об его длинных фальшивых произведениях ( «Белая береза», «Орлиная степь», «Стремнина») не будет сказано в печати. Их станут издавать в виде однотомников, двухтомников, собраний сочинений. В 79-м году хвалебные отзывы о нем по поводу семидесятилетия. Умрет он после 75 лет, так и не получив при жизни справедливой оценки (Берз.185,193, 195).

 

       Но вернемся к его статье в «Правде». В ней ощущается чувство зависти, но дело было не только в нем. Бубеннов признавал, что в романе есть и нечто положительное, писал о знании Гроссманом войны, соглашался, что некоторые главы (особенно те, где показана немецкая армия) свежи и правдивы. А затем переходил к  основному: «Эти отдельные удачи не могут заслонить главной большой неудачи, постигшей В.Гроссмана. Ему не удалось создать ни одного крупного, яркого, типичного образа героя Сталинградской битвы <…> Таких героев, которые были бы типичны, несли в себе основные черты характера советского народа, наиболее полно выражали сущность его, нет в романе „За правое дело“ <…>  Образы советских людей в романе <…> обеднены, принижены, обесцвечены. Автор стремится доказать, что бессмертные подвиги совершают обыкновенные люди… Но под видом обыкновенных он на первый план вытащил в своем романе галерею мелких, незначительных людей… В.Гроссман вообще не показывает партию как организатора победы – ни в тылу, ни в армии. Огромной теме организующей и вдохновляющей роли коммунистической партии он посвятил только декларации… Они не подкреплены художественными образами». И далее: «Заняв огромную площадь романа серыми, бездействующими персонажами, В. Гроссман естественно, не смог уделить серьезного внимания таким героям, которых должен был показать на первом плане <…> Неверно идейно осмыслен героический подвиг советских воинов. В ряде эпизодов автор упорно подчеркивает мотивы обреченности и жертвенности».

 

      Не забывает Бубеннов и о хвалебных откликах на роман, статьях, в которых проявилась «идейная слепота, беспринципность и связанность некоторых литераторов приятельскими отношениями. Нетрудно видеть, какой ущерб наносит всё это развитию советской литературы». Уже здесь содержится намек на писателей-приятелей определенной национальности. В других местах Бубеннов высказывается еще яснее. Он пишет о семьях Шапошниковых и Штрумов, их родственных связях, о враче Софье Осиповне Левинтон. Он негодует, что таких людей Гроссман изображает, как «типичную советскую семью», достойную быть в центре эпопеи о Сталинграде. Бубеннов публикует это как раз во время антисемитского процесса, обвинения врачей-убийц. Такая статья, напечатанная в то время в «Правде», пахла не только литературным разгромом Гроссмана, но и тюрьмой, а то и чем-то   похуже. Не исключено, что и его хотели приплюсовать к сфабрикованному делу врачей.  (Лип27).

 

        Об обращении к Сталину, о реакции того, о торжестве Бубеннова наверняка стало известно еще до появления статьи. 16 января 53 г., состоялось обсуждение романа на редакционном совете издательства «Советский писатель». Гроссман отказался прийти на него. Позднее он, находясь в больнице, вместе с другими материалами, передал Берзер стенограмму этого заседания, велел прочитать ее и сохранить. Берзер подробно излагает и цитирует стенограмму .153..). Докладчик – старший редактор издательства Клавдия Сергеевна Иванова, человек мужественный и честный, фронтовик, хвалила роман, ссылалась на мнение Фадеева, говорила о том, что тот редактировал роман, что его дважды рассматривали в ЦК партии. Иванова утверждала, что главный герой романа – народ, который защищает Родину. Докладчик защищал интересы Гроссмана. Ей задают вопросы. Она отвечает. Но за ней слово сразу же предоставляется некоему И. А. Арамилеву, третьестепенному литератору, делающему карьеру. Он громит роман, как неудачное, порочное произведение, сравнивает Гроссмана с Фейхтвангером (тогда в СССР критикуемым), который, по словам выступающего, видит основное зло фашизма в его отношении к евреям и с этих позиций «еврейского буржуазного националиста» изображает немецкий фашизм; когда же американский фашизм снял антиеврейские лозунги, «у Фейхтвангера не оказалось никаких разногласий с американским фашизмом» (Берз158). Намекается, что Гроссман напоминает подобную позицию. По утверждению Арамилева, у Гроссмана, допустившего серьезные недостатки в изображении Гитлера, происходит примерно то же самое. Суть Гитлера в его романе раскрывается именно «на еврейском вопросе», выпячивается на первый план эта проблема, как будто бы самое характерная, с точки зрения Гроссмана, в фашизме. «И естественно, что здесь Гроссман скатывается на сионистские позиции Фейхтвангера, а надо раскрывать фашизм в том плане, как это сделано товарищем Сталиным»  (Берз158-9).

 

   За Армилевым выступают другие, и все осуждают Гроссмана, требуют существенных переделок, ничего не оставивших бы от романа. Почти хором все повторяют одно и то же: «Большая ошибка…Выхолащивается сущность фашистской агрессии», «это вопрос бесспорный, и мы должны со всей серьезностью указать Гроссману на то, чтобы он встал здесь на правильный исторический путь»; Гроссман «должен более художественно обрисовать образ товарища Сталина, на таком же уровне, как Бубеннов» и т.п., и т.д. (Берз161-2). Критик И.Гринберг, сам еврей, соглашаясь с предыдущими обвинениями, добавляет еще одно: в самом начале Сталинградской битвы автор погубил Вавилова, «который и появился-то в романе как представитель народных масс, как русский колхозник, гвардии колхозный активист» (161). Он же заявлял: «Говорить об истреблении евреев – это значит говорить об одном внешнем проявлении…» .е. не о сути фашизма — ПР).

 

        И лишь немногие пытаются защитить Гроссмана, да и то с оговорками: Александр Бек, автор повести «Волоколамское шоссе», отмечаето жизненность и мощность романа, несмотря на провалы и слабости. По его мнению, не нужно создавать книге искусственных препятствий, пускай она отлежится, а автор потом поработает над ней, как Фадеев после критики  «Молодой гвардией». Объективно это звучало как скрытое предостережение Гроссману: не идти по следам Фадеева. Бек солидаризуется с выступлением редактора Ивановой, считающей, что переделки можно сделать довольно быстро и коренного исправления не потребуется. С Беком сразу же не соглашаются, утверждают, что нужна «очень значительная работа», так как в романе «нет ни главного героя, ни главного героя народа», а фигура Штрума – вообще  «лишняя в романе». При этом один из выступавших добавляет: «Зная несколько характер автора, я думаю, что он будет упорно отстаивать свою точку зрения» (Берз 163)

 

   Заключительное слово произносит Лесючевский, главный редактор издательства «Советский писатель». Он выражает сожаление, что Гроссман не пришел на обсуждение, не прислушался к критике; «это первый случай, когда автор отказался присутствовать на обсуждении своего произведения» (163). В итоге выносится лицемерное постановление: 1.Рекомендовать автору и издательству при подготовке издания романа учесть замечания. 2. При выполнении этой работы издать роман отдельной книгой .е. после переделки, с учетом всех замечаниь -ПР). Что значило такое постановление? Принят или угроблен роман? Конечно, последнее. Он выйдет лишь в 56 г., после доклада Хрущева о «культе личности», в том же издательстве «Советский писатель», под редакцией той же Ивановой, со включением тех страниц, которые вычеркнуты в журнальном варианте.

 

       А пока обвинения следовали за обвинениями. В «Литературной газете» (она еще в январе хвалила роман, относила его к лучшим произведениям прошлого года) 21 февраля 53 г. появилась редакционная статья «На ложном пути» романе В.Гроссмана «За правое дело»). В статье осуждались те, кто в прошлом хвалил роман: «В Московской секции прозы встали на вредные для дела позиции безудержного захваливания романа» (Берз152). Обличительная статья в журнале «Коммунист», подобные же выступления в других изданиях (Берз.182).

 

        Заставили «покаяться» и редакцию «Нового мира». 2 февраля 53 г. в журнале происходит совещание по обсуждению романа. На этот раз на нем присутствует и Гроссман. Фадеева на совещании нет. От руководства Союза писателей присутствует А.Сурков. В центре – мнение о романе военных, генералов и полковников. Хотела ли редакция опереться на них, защищая роман? Или отмежевываясь от него? Гроссман вроде бы об этом не знал. А Твардовский? (Берз 165). Его вступительное слово. Вроде бы в прежнем духе, с признанием высоких достоинств романа, с призывом к деловому, объективному его обсуждению. Но далее о том, что нужно обратиться к фактам той действительности, которая легла в основу романа; «Могут ли эти успехи ослепить нас в отношении существенных и серьезных недостатков, которые имеются в первой части романа?» – задает риторический вопрос Твардовский. «Нет», – отвечает он сам себе. И начинает критиковать роман (Берз166). Выступают генералы. Один из них говорит, что образы «резко не удались. Они не являются типичными образами офицеров Советской Армии…». Другой (который хвалит роман за военные эпизоды), отмечает, что писатель «не показывает полностью роль товарища Сталина. Остальные стороны войны очень неплохо изложены» (169). Обсуждение идет на интеллектуальном уровне генералов. Сперва не слишком резко. Но кто-то    привел Арамилева нем уже говорили). Почему? Зачем? Не военный. Не член редколлегии. Выступает второй раз за 10 дней, чувствуя себя гораздо более уверенным, чем в первый. Со ссылкой на Сталина, который поднял после окончания войны тост «за здоровье русского народа, как ведущей нации»: «В эпопее должен быть представлен русский народ»; «Мы не Иваны, не помнящие родства… А в романе ни слова об этом нет…Большой идейный порок». Особенно Арамилеву не нравится Штрум: «Главная роль – это Штрум, но Штрум не типичная фигура для такой роли. Штрум занимает непропорционально много места в романе», в рассуждениях Штрума присутствует «метод провокации».

 

          Основной же порок романа, по словам Арамилева, даже не в этом; самое существенное – отношение Гроссмана к «еврейскому вопросу: „Уничтожение еврейской нации не было главной программой фашизма“; когда автор „выдвигает еврейскую нацию на первый план, он снижает программу фашистов…“. И вновь сопоставление с Фейхтвангером, „который подходил к этому с сионистских позиций“; понятно, почему тот сейчас в Америке: у него „нет в этом разногласий с американскими фашистами“; надо было раскрыть фашизм не с позиций Фейхтвангера, „а с позиций коммунизма, в духе указаний товарища Сталина“ (170).

 

         В стенограмме приводится еще ряд выступлений, в частности молодого тогда критика А.М.Туркова, который пытается защищать роман. Все остальные ругают. Полностью даются выступления Гроссмана и Твардовского. До этого последний сообщает, что Гроссмана вызывают срочно в высокие инстанции, поэтому надо дать ему слово и подвести итоги. Гроссман  извиняется за то, что должен уехать, благодарит тех, кто сделал критические замечания; они ему помогут, хотя и не сразу отзовутся на измененных страницах книги. Автор говорит о работе над второй ее частью, во многом снимающей сделанные ему замечания. Он соглашается отчасти с некоторыми из них, обещает их учесть,.  но многие решительно отвергает, в первую очередь Арамилева. По словом Гроссмана, об его общей концепции Гитлере в планах романа „было несколько глав“; „По разным причинам они не были напечатаны“; о том, что Гитлер уничтожал евреев это исторический факт) говорится в романе на полутора страницах из тысячи: „Я считаю это обвинение недобросовестным и не принимаю его, хотя оно сформулировано довольно жестко“ (178). Еще раз поблагодарив выступавших за замечания и критику, Гроссмани уходит.

 

          Выступает Твардовский, благодарит участников обсуждения, обращая внимание на то, „что заключительное слово товарища Гроссмана меня крайне не удовлетворило“. Твардовский повторяет, что обсуждается крайне значительное произведение; сам проявленный интерес говорит в пользу книги. На этом похвалы Твардовского заканчиваются и начинается „проработка“; по его словам, огорчает «пренебрежительный, отчасти барственный тон», с которым Гроссман отозвался на замечания, «высказанные здесь от большой любви к нему, от горячего сердца, – и иногда очень толково» (79). Далее идет речь о «несостоятельности некоторых его философских формулировок», о «излюбленных идеях, от которых мы должны помочь Гроссману избавиться» (179). В большей или меньшей степени Твардовский соглашается с рядом критических выступлений, в том числе Арамилева: «Товарищ Арамилев, конечно, допустил неправильное сближение концепций советского писателя Гроссмана с концепциями нацизма у писателя Фейхтвангера. Это оскорбительно. Но в некоторых своих замечаниях он был полезен для товарища Гроссмана» (181). Твардовский явно не одобряет неуступчивость Гроссмана: автору неприятно, когда его упрекают; это закономерно; но в таких случаях «надо смириться, с большей терпимостью относиться к замечаниям товарищей. И стоило бы даже в заключительном авторском выступлении проявить несколько большую скромность». Тем не менее Твардовский считает собеседование очень плодотворным, несмотря на «на односторонность этого взаимодействия». Он выражает надежду, что беседа «имела свой смысл и она послужит не только итогом и уроком для товарища Гроссмана», но и для всей редакционной практики, для литературно-критической жизни (181). В целом выступление Твардовского явилось отмежеванием от Гроссмана, автора романа и своего друга.

 

     По инерции критика романа Гроссмана продолжалась некоторое время уже после смерти Сталина, 24 марта 53 г. состоялось совместное заседание Президиума Правления Союза писателей с авторским активом. Гроссман и на него не пришел. Новые обвинения, со ссылками на «исключительные указания товарища Сталина», на 13 том его собрания сочинений, только что вышедший (на этом томе издание прекратилось — ПР). В выступлении Фадеева еще содержатся восхваления решений Х1Х съезда партии, который «дал нам развернутую программу», пересказ доклада Маленкова, скорбь о смерти Сталина, ссылки на  речи Маленкова, Берия, Молотова на Красной площади во время похорон. Здесь еще идет речь о «безродных космополитах», с которыми и далее нужно бороться, о «низкопоклонниках», антипатриотической критике.

 

       В том же духе после Фадеева выступают другие писатели и критики. Все ссылаются на Сталина, ругательски ругают «Новый мир», Гроссмана. Прямые угрозы:  «если он не поймет всей глубины своих ошибок, тогда будет другой разговор <…> Если он не желает ответить на критику, с ним у нас по-другому будут говорить» .Симонов) (232); «это прямо-таки диверсия!» (Первенцов) (228).

 

   Пришлось каяться Твардовскому и Казакевичу. Выступление первого как бы итог, завершение его отмежевания от Гроссмана. Трещина, возникшая между бывшими друзьями, останется навсегда (217). Осенью 56 г. Гроссман писал Липкину, что посмотрел стенограмму заседания Президиума СП: «Самое тяжелое впечатление вызвала у меня речь Твардовского. Ты знаешь, прошло три года, я растерялся, читая его речь. Не думал я, что он мог так выступить. Он умнее других, и ум позволил ему быть хуже, подлее остальных. Ничтожный он, хоть с умом и талантом» (33).

  Кается и Казакевич в своем коротком выступлении. Он принимает критику

 

в свой адрес, обещает ее продумать и сделать нужные выводы. Такое полупризнание вызывает одобрение участников заседания. Казакевича хвалят, противопоставляя его Гроссману (см. у Берзер стенограмму заседания 186-244). В заключительном слове Фадеев подводит итог заседанию: «хотя мы и совершили крупные ошибки, из них мы можем извлечь очень полезные для нас уроки <…> И мне кажется, что мы сумеем навести хороший порядок в нашем литературном деле <…> раскритиковать ошибки и смелее пойти по дороге, которая указана нам товарищем Сталиным!». Не успели разобраться. И никто не понимает, что со смертью «вождя» умирает старая эпоха, и все эти разговоры об «ошибках», «выводах», которые нужно из них сделать не имеют никакого смысла. Как будто бы заседание мертвецов. Не понимает этого и Гроссман. Но он не хочет участвовать в этом гнусном спектакле. Он осмелился. «Не пришел…Не выступил… Не отказался от себя…От своего романа…Наперекор всем законам, канонам, травле, угрозам, уговорам и приказам…Наперекор стоящей за его спиной расправе, аресту и тюрьме» (Берз237).

 

     А через год, 30 марта 54 г., в письме в Воениздат, Фадеев рекомендует читателю роман «За правое дело», упоминая первые «необъективные» хвалебные отклики на него, но и последующие «серьезные перегибы», зачеркивающие роман, в том числе свою статью в «Литературной газете», с неоправданно резкими оценками, вызванными «преходящими и устаревшими обстоятельствами литературной дискуссии того времени» (Берз244). 13 мая 56 г. Фадеев застрелился. По слухам того времени, среди причин самоубийства, называют и реакцию его на роман Гроссмана (там же).

 

   Верно ли последнее, сказать трудно. Как и нельзя ныне понять, было ли в высказываниях Александра Бека по поводу романа Гроссмана предостережение не следовать примеру Фадеева, переделавшего «Молодую гвардию».  Во всяком случае,     события эти происходили примерно в одно время и в какой-то степени могли оказаться связанными. Напомним, что Фадеев активно поддерживал публикацию романа «За правое дело», рекомендовал его на Сталинскую премию, затем вынужден отмежеваться от него, наверняка чувствовал свою вину и хотел хотя бы частично загладить ее, рекомендуя роман к публикации и признавая свою неправоту. Вероятно, здесь уместно остановиться на некоторых событиях, касающихся Фадеева. Руководитель Союза писателей СССР, человек с давним партийным стажем 18 г.), участник партизанского движения на Дальнем Востоке, делегат Х съезда партии, один из тех, кто подавлял мятеж в Кронштадте, проливал свою кровь за победу советской власти.   Человек талантливый, творческий. Но уже с середины 20-х годов высокопоставленный литературный чиновник, борец за линию партии,  ее идеологию, «солдат революции», как иногда говорили о нем. Как и другие руководители, он «не церемонился» с противниками, и на его совести было немало покалеченных судеб. Он, вероятно, верил, что так нужно и он делает полезное дело. Выступал против присуждения Шолохову за «Тихий Дон» Сталинской премии. Громил А.Платонова, А. Ахматову, М.Зощенко. Громил, а затем испытывал муки совести. Особенно по поводу Платонова. Ощущение, что талант теряет, что бюрократическая работа «заела». Запои, перешедшие постепенно в алкоголизм. Приступы депрессии.

 

  В феврале 43 советские войска освободили Краснодон (Донбасс). Вскоре стало известно о существовании там во время фашистской оккупации подпольной молодежной организации «Молот». Она была разгромлена. Нашелся предатель. Большинство участников, выдержавших жестокие пытки, были расстреляны. На Фадеева история краснодонцев произвела большое впечатление. Найдена тема для нового произведения. Через несколько месяцев он пишет о ней статью, опубликованную в «Правде», а позднее роман «Молодая гвардия». Роман закончен в 45 г. И сразу же завоевал огромный успех. Он напечатан в журнале «Знамя» и одновременно в газете «Комсомольская правда» последней публикация заняла целый год, с 8 апреля 45 г. по 1 марта по 46 г.; такого, обычно, не бывало). «Молодая гвардия» удостоена Сталинской премии 1 степени. И все было бы хорошо, но через два года по «Молодой гвардии» сделан фильм. По слухам, Сталин посмотрел его и выразил недовольство, и фильмом, и книгой, найдя в них «ряд несовершенств». И сразу все стали ругать «Молодую гвардию», во многих критических статьях и рецензиях, начиная со статьи в «Правде». Фадееву пришлось писать вторую версию. Он, вероятно, убедил себя, что она будет лучше, но вряд ли был в этом уверен. «Исправления» давались нелегко. Их оказалось довольно много (по словам Фадеева, около 8 печатных листов нового текста). Прежде всего пришлось изменять во второй главе сцены отступления Красной армии, панического бегства населения. Уничтожены фразы типа «толпы беженцев», «дороги забиты». Отступление происходит необыкновенно стройно и организованно, даже торжественно. Нечто вроде хорошо спланированной демонстрации. Руководители колонн наводят порядок. Все продумано и предусмотрено. Усилено изображение роли партийных руководителей, партийного подполья, оставленного в области. Именно коммунисты определяют действия молодогвардейцев. Намеки, что Олег Кошевой обращается к ним за советами (временами он куда-то исчезает). Некоторые из персонажей, присутствовавшие в первой редакции, переосмысливаются (Проценко превращается в стереотипного крупного руководителя, мудрого и всезнающего), другие (Лютиков, Бараков) придуманы заново, приобретают весьма важное значение. Зато Шульга, один из главных героев первой редакции, превращается во второстепенную, мало заметную фигуру. Изменено большинство армейских эпизодов. Целая глава посвящена успехам Красной армии. Официальные реплики, объясняющие сложность обстановки. Многие сцены первоначальной и второй редакции оказываются плохо стыкованными (реплики Любки Шевцовой по поводу грузовика с милиционерами). Отдельные новые сцены получились удачными, но в целом первый вариант был лучше, правдивее. Иного и быть не могло в варианте, созданном под внешним давлением, по заказу. Хотя в печати утверждалось, что вторая редакция была необходимой, так как открылись новые обстоятельства, появились новые материалы, ранее не известные.. Фадееву проделать всю эту работу было противно и не легко: он испытывал «чувство горечи и унижения». В.Шаламов – прозаик лагерной темы – писал Пастернаку о второй редакции «Молодой гвардии»: «Фадеев доказал, что он не писатель, исправив по указанию критики напечатанный роман». Зато Фадеев удостоился высочайшего одобрения. Вторая редакция закончена в декабре 51 г., а вскоре Фадеев награжден орденом Ленина.

 

  Но вот Фадеев застрелился, на даче в Переделкино, из револьвера, сохранившегося у него с времен гражданской войны. В этот день на его даче был В.Ажаев. В тот же день к даче подъехало несколько машин. Из одной выскочил Серов, в то время глава МГБ. Он вбежал в комнату и закричал: «Письмо есть?» Ажаев отдал ему письмо, оставленное Фадеевым. Серов буквально выхватил его и, вместе с сопровождающими, даже не взглянув на труп, сел в машину и уехал.

 

   Письмо осталось погребенным в архивах КГБ на долгие годы. О нем ходили слухи. Его связывали с докладом Хрущева о культе Сталина. Но точно его содержание было неизвестно. Опубликован текст письма был лишь 20 сентября 90-го года. В нем говорилось: «Не вижу возможности дальше жить, т.к. искусство, которому я отдал жизнь свою, загублено самоуверенно-невежественным руководством партии, и теперь уже не может быть поправлено. Лучшие кадры литературы <…> физически истреблены или погибли, благодаря попустительству власть имущих». Как видим, Фадеев не идеализировал прошлого. Он хорошо знал то, что происходило, у него не было в отношении прошедших времен никаких иллюзий. Он сам относился к «власть имущим». Многое из того, что загублено, делалось его руками. И он понимал это. После доклада Хрущева многие писатели вернулись из лагерей и из ссылки. Не все были готовы простить Фадееву вмешательство в их судьбу. Но, вероятно, не боязнь встречи с ними, а собственная совесть являлась главной причиной самоубийства. Доклад Хрущева был не внезапным раскрытием неизвестного, а внешним толчком, давшим возможность осмыслить давние накопившиеся размышления. Фадеев верил Сталину. «Да, этому человеку я верил», – говорил он своему другу, писателю Ю. Лебединскому. На столике, рядом с кроватью Фадеева, стоял портрет Сталина. Тот благоволил Фадееву. Он мирился с его запоями, считая, что его на посту главы Союза писателей неким заменить. Он с иронией спрашивал у Фадеева: нельзя ли сократить запои с 3-х до 2-х недель. Один из детей Фадеева, Михаил, женат на внучке Сталина. И все же, решив покончить с жизнью, Фадеев не испытывал скорби по поводу крушения культа Сталина. Почти наверняка Фадеев вспоминал и то чувство унижения и горечи, с которым он переделывал роман «Молодая гвардия», коверкая его по приказу свыше. Было и ощущение, что он – один из тех, руками которых творились сталинские преступления. «Трудно жить, после того, что мы узнали о Сталине <…> совесть мучает, – говорил он Лебединскому-, Трудно жить, Юра, с окровавленными руками».

 

 Было и другое. Фадеев не связывал никаких надежд с приходом к власти Хрущева, с разоблачением культа Сталина. Хрущева и его сподвижников Фадеев считал «самодовольными нуворишами», от которых можно ждать даже худшего, чем от сатрапа Сталина. На ХХ съезде, по убеждению Фадеева, выдвинут новый лозунг: «Ату его!», не слишком отличающийся от старых: «тот путь, которым собираются исправлять положение, вызывает возмущение: собрана группа невежд, за исключением немногих честных людей, находящихся в состоянии такой же затравленности и потому не могущих сказать правду, – выводы, глубоко антиленинские, ибо исходят из бюрократических привычек, сопровождаются угрозой, все той же ''дубинкой''»; сейчас, когда вроде бы можно что-то   исправить, сказалась примитивность, невежественность, самоуверенность; литература передана во власть людей неталантливых, мелких, злопамятных; его самого превратили в исполнителя бюрократических дел; три года, несмотря на просьбы, его даже не принимают в верхах, не дают высказать свои мысли, и он с великой радостью уходит от гнусного существования, где царствуют подлость, ложь и клевета. Последняя фраза письма – просьба похоронить его рядом с матерью.

 

   Письмо, естественно, скрыли. О самоубийстве сообщили, приписывая все алкоголизму, многократно повторяющимся на этой почве приступам депрессии. Просьбу о похоронах рядом с матерью не выполнили. Похоронили на Новодевичьем кладбище, где положено хоронить знатных людей. Видимость благополучия соблюли. В заключение можно сказать: в чем-то   Фадеев недооценил объективного значения доклада Хущева, но суть происходящего он уловил верно, более верно, чем, например, Твардовский или Вас. Гроссман, многие другие, надеющиеся на благотворные изменения. Фадеев понял, что речь идет не о крушении системы, а о некоторой переориентации ее, не меняющей сущности (Волк575-577. . См. также В.Боборыкин. Александр Фадеев. Писательская судьба; А.Авдеенко. Наказание без преступления, М., 91; Дробышев В. Солдат революции //Архив N 19, 01)

 

  Вернемся к Гроссману. После разгрома романа «За правое дело» многие знакомые писателя отмежевались от него. Его перестали узнавать, здороваться при встрече, звонить по телефону. Ходили слухи, возможно небезосновательные, что роман вызвал гнев Маленкова, одного из самых влиятельных людей после Сталина. Гроссман с Липкиным решили спрятаться от бури на даче. Каяться, как ему предлагали, Гроссман отказался. Однажды позвонил Фадеев, звал приехать к нему домой, срочно. Основная цель – уговорить Гроссмана покаяться, публично отречься от романа. Тот не согласился. Однажды Гроссман зашел в редакцию «Нового мира», чтобы объясниться с Твардовским, выяснить отношения. По словам Гроссмана, говорили резко, грубо. Твардовский, объясняя свое поведение, между прочим, сказал: «Ты что, хочешь, чтобы я партийный билет на стол выложил?» «Хочу», — сказал Гроссман. Твардовский вспыхнул, рассердился: «Я знаю, куда ты отсюда должен пойти. Иди, иди, ты, видно, не все еще понял, там тебе объяснят». Гроссман шел в редакцию  «Правды», куда его пригласили. Там собрались писатели, ученые, художники, артисты – евреи. Им прочли проект письма Сталину, который предлагали подписать. Смысл письма: врачи – подлые убийцы, должны подвергнуться самой суровой каре, но еврейский народ не виноват, есть много честных тружеников, патриотов.  Гроссман, считая, что таким образом, ценою смерти немногих, можно спасти еврейский народ, подписал письмо, не очень веря в виновность «врачей убийц». Оно не было послано Сталину, сверху его не одобрили. Позднее Гроссман долго не мог себе простить этого поступка (см. об этом письме в пятой главе).

 

      К 54 г., после смерти Сталина, отношение к Гроссману начинает меняться. Весной 54 г. роман «За правое дело» хочет выпустить Воениздат, и Фадеев рекомендует его читателям. Фадеев присылает Гроссману телеграмму: «Роман „За правое дело“ сдается в печать. Обсуждения на секретариате не будет. Вопрос решен положительно и окончательно. Крепко жму вашу руку». Гроссман с иронией писал Липкину, что Фадеев хочет перекрыть евангельское чудо, приняв участие и в погребении, и в воскрешении Лазаря. Гроссман сперва даже опасается, что телеграмма – розыгрыш. Письмо полковника Крутикова из Воениздата: «Всё в порядке. Звонил Сурков, сказал, что сделаем большое дело, если<…>  книгу выпустим к съезду писателей. Был разговор с руководящей инстанцией. Туда не надо посылать» (35). Книга подписана к печати. Гроссману привозят макет переплета и новый договор на массовое издание, которое собираются осуществить в 55 г. На совещании перед писательским съездом, где были Фадеев и Сурков, выясняется, что «нет никаких задерживающих книгу причин и что обсуждать ее на секретариате Союза не нужно». Роман публикуют, правда, в сокращенном варианте полном в 56 г.).

 

    После двадцатилетнего перерыва собирают П съезд писателей, Гроссман находится в числе делегатов. Фадеев, выступающий на съезде со вступительным словом (он просит Правление освободить его от большого доклада, который делает Сурков), находит в себе силы, чтобы публично извиниться перед Гроссманом за свои нападки на роман. Тот же Симонов, грозивший поговорить с Гроссманом «по-другому», сменивший Твардовского на посту редактора «Нового мира», настаивает, чтобы Гроссман печатал свой новый роман именно у него, в редактируемом им журнале. А Гроссман уже во всю работает над таким романом,  «Жизнь и судьба». Всё как в сказке, которая заканчивается победой добра. Но, на самом деле, сказка вовсе не оканчивается. Основные мытарства впереди, как раз в хрущевский период.    (см.Липкин о Фадееве с. 34-35).

 

   К этому времени мировосприятие Гроссмана сильно изменилось. Новый роман написан без тех иллюзий, которые характерны для предыдущего. В нем возникает важное для позднего Гроссмана сопоставление советской и фашистско-немецкой идеологии, государственной политики (оно будет и позднее, в повести «Всё течет»). Подробно описываются, как нечто однотипное, фашистские и советские лагеря. Писателя начинает волновать тема Бога, религии, «дурьей доброты», которая «и есть человеческое в человеке… Она высшее, чего достиг дух человека» (37). Возникает тема трагической судьбы колхозного крестьянства, советского народа. Иначе, чем прежде, обрисовываются партийные работники. Образ Гетманова, секретаря обкома, в годы войны крупного политработника, по своему искреннего, но страшного в своей бездушности. Московский докладчик П.Ф. Юдин – реальная фигура, академик и т. п. Очевидно, что многое в новом романе, как и у Тавардовского в поэме «Теркин на том свете», определяется ориентировкой на решения ХХ партийного съезда, верой, что система в корне меняется. В новом романе Гроссман – сознательный противник этой системы, которую власти, на самом деле, и не думали менять. И если предыдущий роман кое-как укладывался в ее рамки, то новый был совсем «не ко двору».

 

       Начинается цензурная история, связанная с творчеством Гроссмана периода «оттепели». К концу 59 г. роман «Жизнь и судьба» закончен. Большой. Около тысячи страниц. В нем много общего с предыдущим. Как бы продолжение его, вторая часть. Надежды на его публикацию, но без особых иллюзий. Гроссман понимает, что роман нелегко будет напечатать, что может снова разразиться скандал. Письма к Липкину. В них беспокойство за судьбу книги, «пророческая печаль» (43). В начале 60-го г. Гроссман посылает Липкину машинопись романа и отправляет в средине того же года письмо с просьбой перечитать присланное и ответить на два вопроса: 1.Считает ли Липкин, что «после неизбежных купюр, вставок, тяжелых и легких ранений есть все же реальная возможность того, что роман будет опубликован?» 2. Какие места следует снять заранее, такие, «что их даже показывать нельзя?». После чтения романа в третий раз, Липкин отвез его Гроссману. На первый вопрос он ответил: «нет никакой надежды, что роман будет опубликован». На лице Гроссмана появилось ставшее знакомым злое выражение: «Что же <…> ты считаешь, что, когда они прочтут роман, меня посадят?““ – Есть такая опасность“. “– И нет возможности напечатать, даже оскопив книгу?““– Нет такой возможности. Не то что Кожевников – Твардовский не напечатает, но ему показать можно, он не только талант, но и порядочный человек» (57).

 

        Отвечая на второй вопрос, Липкин посоветовал выбросить сцену беседы Лисса с Мостовским, где гестаповец говорит старому большевику: «Когда мы смотрим в лицо друг друга, мы смотрим в зеркало… Наша победа – это ваша победа» (58). По другим причинам посоветовал выбросить намеки на Твардовского: «Поэт, крестьянин от рождения, наделенный разумом и талантом, пишет с искренним чувством поэму, воспевающую кровавую пору страданий крестьянства, пору, пожравшую его честного и простодушного труженика-отца». У Липкина было еще несколько предложений, иногда выбросить несколько страниц, иногда – несколько строк, примерно полтора-два печатных листа. Отобранных в тексте мест было на так много: «всё в романе было опасным» (57). Гроссман принял поправки.

 

     Обиженный на «Новый мир», Гроссман решил печатать роман в журнале «Знамя», что привело, по мнению Липкина, к трагическим последствиям: «Это – самая роковая и самая главная причина. Бессмысленно предполагать, что „Новый мир“ напечатал бы „Жизнь и судьбу“, но могу твердо поручиться, что роман не был бы арестован, если бы рукопись была сдана в „Новый мир“. Твардовский бы не отправил рукопись „куда надо“. Но Гроссман ни за что не хотел иметь дело с отрекшимся от него редактором. Это была обида не только автора, но и бывшего друга» (54).

 

    В пользу «Знамени» подталкивала Гроссмана начала 60-х гг. и мысль, что либеральные редакторы нередко оказываются трусливей казенных ретроградов, у которых «есть и сила, и размах, и смелость бандитов», поэтому они способны пойти на риск (54). Такая мысль возникла, в частности, в связи с публикацией рассказа «Тиргартен» (его можно было воспринимать как антифашистский, но в нем проглядывались и аллюзии, побуждающие читателей думать о зеркальности двух режимов, фашистского и советского, об их сходстве). Казакевич, редактор альманаха «Литературная Москва», куда был сдан рассказ, не решился его напечатать (Казакевичу все равно «досталось» за альманах, прежде всего за повесть Яшина «Рычаги»).

 

     Как раз в это время главный редактор «Знамени», В.М. Кожевников, вероятно знавший об обиде Гроссмана на Твардовского, попросил дать новый роман в его журнал. Гроссман оказался в этот момент совсем без денег. Кожевников предложил ему солидный аванс, под произведение, которого не читал. Он был заинтересован в Гроссмане, помня об огромном успехе романа «За правое дело» и всей его истории. Он ожидал от писателя чего-то   в том же роде, что, в новых условиях хрущевской оттепели, после ХХ съезда, после доклада о Сталине, могло стать очень выигрышным для журнала. Кожевников, конечно, совсем не подозревал об изменениях, которые произошли с Гроссманом. Заместитель редактора «Знамени», Кривицкий, помнил, что совершил оплошность, отказавшись в свое время, вместе с Симоновым, печатать «За правое дело». Теперь представлялась возможность исправить эту оплошность, утвердить авторитет «Знамени», опередив поблекший несколько «Новый мир».

 

  Гроссман в виде пробы дал рассказ «Тиргартен», отвергнутый Казакевичем. Кожевников принял его, довел до верстки (действительно, хотел напечатать), но цензура запретила, найдя аллюзии с советской действительностью. Вины Кожевникова в этом не было. Гроссман как бы убедился в его искренности и решил печатать роман в «Знамени».

 

    Где-то в середине 60-го года он передал роман в редакцию журнала. Шли неделя за неделей, месяц за месяцем. Редакция ничего не отвечала. Попытки Гроссмана через знакомых узнать судьбу романа оказались безуспешными. В редакции роман прятали от всех (кроме ведущих сотрудников), не давали читать беспартийным. Одному из спрашивавших Кожевников буркнул в ответ: «Подвел нас Гроссман», перевев разговор на другую тему (59). Слухи, что редакция не хочет печатать роман. Наконец в феврале 61 г. Гроссмана вызвали на редколлегию. Чувствуя, «чем пахнет», он отказался туда пойти. Ему прислали стенограмму обсуждения: все единодушно отвергли роман, «как произведение антисоветское, очернительское».

 

 Еще до этого Гроссман попытался восстановить отношения с Твардовским. Произошла беседа. О ней Гроссман рассказывает в одном из писем: «Встретились у него, говорили долго. Разговор вежливый, осадок тяжелый. Он отступил по всему фронту, от рукописи и от деловых отношений отказался полностью, да и от иных форм участия в жизнедеятельности собеседника отстранился. Так-то». Осенью 60 г., в Коктебеле, их жены помирили мужей. Твардовский сказал: «Дай мне роман почитать. Просто почитать». Вернувшись в Москву, Гроссман передал Твардовскому роман. А в феврале 61 г. «Жизнь и судьба» арестована. Тщательный обыск. Изъяли всё, что относилось к роману, сам роман, копии, которые были у машинистки и в редакции «Нового мира». Другие бумаги, рукописи обыскивающих не интересовали частности, первый вариант повести «Всё течет»). Липкин писал, что это – первый случай ареста не автора, а его произведения (потом узнал, что в 26 г. изъяли рукопись у Булгакова) (61). Полковник, возглавлявший обыск, потребовал подписки, что Гроссман не будет никому говорить об изъятии рукописи. Гроссман дать ее отказался. Полковник не настаивал.

 

   После ареста  «Судьбы и жизни» Твардовский приехал к автору, ночью, трезвый; говорил, что роман – гениальный; выпив, плакал, повторял: «Нельзя у нас писать правду, нет свободы». Упрекал: «Напрасно ты отдал бездарному Кожевникову <…> Я бы тоже не напечатал, разве что батальные сцены. Но не сделал бы такой подлости, ты меня знаешь». По его словам, текст романа был передан Кожевниковым в «соответствующие органы» (60).

 

   Гроссман подавлен. Совершенно выбит из колеи. Переживает значительно болезненнее, чем травлю по поводу романа «За правое дело», когда была реальная угроза ареста, приобщения к делу врачей. Но все же не теряет надежд, внушаемых Хрущевым, решениями ХХП партийного съезда. Решил поговорить с Д.А.Поликарповым, который заведовал отделом культуры ЦК КПСС. Одно время тот был оргсекретарем Союза писателей; у Гроссмана с ним шапочное знакомство. Поликарпов при встрече резок, суров, читает Гроссману нотацию: «Многократный орденоносец, член правления Союза писателей, а что написал!» (63). Всё же посоветовал обратиться с письмом в ЦК, обещал устроить встречу с руководителями Союза писателей. Она состоялась. Представители руководства, Марков, Сартаков и Щипачев, вели себя жестко, но чувствовалось, что арест романа им не по душе. Признали, что в романе нет «очернительства», много правды, «но в нынешнее сложное время издание романа нанесло бы вред нашему государству, если и можно будет издать роман, то лет через 250» (63). Мягче был Щипачев: он предлагал вместо слова «вредный» в оценке романа поставить «субъективный» (63).

 

    Письмо Гроссмана Хрущеву, полное достоинства, веры в свою правоту, без малейшего признания своих ошибок, покаяния, отмежевания от книги (без указания даты Где-то 62- 63 гг.). Подробная защита своих взглядов. Думал, вероятно, что убедит Хрущева, по крайней мере, дать приказ о возвращении рукописи. В том же духе, как все письма на «высочайшее имя» крупных писателей, начиная от Пушкина. Изложение происшедшего, с осени 60-го по февраль 61 г. Об аресте романа и встрече с Поликарповым той поры прошел год). О том, что роман – десятилетний труд писательской жизни, что, после беседы с Поликарповым, много думал о происшедших событиях: «Я хочу честно поделиться с Вами моими мыслями. Прежде всего должен сказать следующее: я не пришел к выводу, что в моей книге есть неправда. Я писал то, что считал и продолжаю считать правдой, писал лишь то, что продумал, прочувствовал, перестрадал» (64). О том, что книга не политическая; в ней говорится о людях, их горе, радости, заблуждениях, смерти, о любви и сострадании к людям; в книге есть горькие страницы, обращенные к недавнему прошлому, к событиям войны: «писать их было тоже нелегко, но я не мог не написать их» (64). О том, что книга начата до ХХ съезда, до смерти Сталина; тогда не было ни тени надежды на её публикацию; «И все же я писал её». Затем идут слова о докладе Хрущева на ХХ съезде, который «придал мне уверенности», ссылки на Ленина, на новую политику партии и т.п. Фразы «дипломатические», но и отражающие искренние надежды Гроссмана. Об отношении с редакцией «Знамени», с руководством Союза писателей, о том, что ему говорили: печатать книгу нельзя, вредно, но не обвинили её в неправдивости. О том, что книга не противоречит той правде, «которая была сказана Вами»; она, может быть, субъективна, но оттенок личного имеют все произведения литературы, которые не написаны рукой ремесленника. Ссылки на Плеханова и Ленина: они не ополчались за субъективность на писателей, видели в них союзников, а не врагов. О конфискации книги: «почему она забрана у меня методами административного насилия, упрятана от меня и от людей, как преступный убийца?» О том, что год уже не знает, цела ли она, не уничтожена ли, не сожжена ли. Если в ней ложь, клевета, пусть об этом будет сказано людям, и пусть они сами судят об этом; но читатели лишены такой возможности; на их вопросы рекомендовано отвечать, что книга еще не закончена, что окончание затянется надолго, т.е. говорить неправду; так с ложью не борются, так борются против правды; как это понять в свете идей ХХП съезда партии? «Я убежден, что самые суровые и непримиримые прокуроры моей книги должны во многом изменить свою точку зрения на нее, должны признать ошибочным ряд кардинальных обвинений, высказанных ими в адрес моей рукописи год-полтора назад – до ХХП съезда». Просьба вернуть свободу книге, чтобы о ней говорили и спорили редакторы, а не сотрудники КГБ; «Нет смысла, нет правды в нынешнем положении, в моей физической свободе, когда книга, которой я отдал свою жизнь, находится в тюрьме. Ведь я не отрекался и не отрекаюсь от нее. Прошло двенадцать лет с тех пор, как я начал работу над этой книгой. Я по-прежнему считаю, что написал правду<…> Я прошу свободы моей книге» (67). А далее подпись, адрес и телефон. Можно ответить, а можно и отдать приказ об аресте. Последнего Хрущев не сделал. Но и ответил не сразу, через месяц или два.   Разбираться в деле Гроссмана сам не стал, а переправил его Суслову (мрачная фигура, ведавшая идеологией). Это было еще хорошее, полублагоприятное решение.

 

         Суслов принял Гроссмана. Беседовали часа три. Дома Гроссман записал беседу по памяти. После его смерти вдова передала запись беседы в спецхран ЦГАЛИ. Не ясно, сохранилась ли запись. Возможно, где-то    «затерялась». Липкин передает ее по памяти, возможно, не совсем точно, но основной смысл сохранен. Суслов похвалил Гроссмана за то, что тот обратился к Хрущеву, сказал, что партия и страна ценит  прошлые произведения Гроссмана ( «Народ бессмертен», «Степан Кольчугин», военные рассказы и очерки). Признался, что роман «Жизнь и судьба» он лично не читал, но поручил дать на него отзыв двум своим референтам, хорошо разбирающимся в художественной литературе, которым доверяет (тоже «отфутболил; император Николай 1 в подобном случае всё же читал „Бориса Годунова“). Оба референта, не сговариваясь, пришли к выводу: „публикация этого произведения принесет вред коммунизму, Советской власти, советскому народу“ (68). Суслов посочувствовал, узнав, что Гроссман живет лишь переводами, пообещал дать указание Гослитиздату выпустить пятитомник, разумеется, без „Жизни и судьбы“. На просьбу вернуть рукопись ответил отказом: „Нет, нет, вернуть нельзя <…> а об этом романе не думайте. Может быть, он будет издан через двести-триста лет“ (68). Разговаривая, перебирал обе рецензии, заглядывал в них, читал отрывки. Рецензии показались довольно большими, страниц 15-20 каждая. Значительно позднее выяснилось, что одна из них написана Черноуцаном, важным работником отдела культуры ЦК, слывшим либералом. Говорили, что Черноуцан ставил себе в заслугу отзыв: порекомендовал не печатать роман, а автора не трогать.   Обещанный пятитомник так и не вышел. Его вставляли в план, вынимали, опять вставляли, снова вынимали. После смерти Гроссмана дело, казалось, сдвинулось с мертвой точки. Но после публикации за рубежом повести „Всё течет“ на пятитомнике окончательно поставили крест. Писатель быстро стареет. Болезнь. Одиночество. Отход многих бывших друзей. Апрель 63 г. Больница. Рак почки. Некоторое облегчение. Выписан из больницы. Ухудшение осенью 63 г. Вновь больница. Смерть 15 сентября 64 г. (109). Незадолго до свержения Хрущева.

 

      Уже после смерти Гроссмана последнее столкновение его с цензурой. За границей напечатали повесть „Всё течет“ ней идет речь о том, что репрессии начались уже при Ленине; страшные картины голода, организованного в начале 30-х гг. на Украине и пр.). Суровый приговор советской власти. С самого начала ее существования. Председатель комиссии по литературному наследству Гроссмана, писатель Березко, перетрусил. Предложил самораспустить комиссию и в „Литературной газете“„с гражданским гневом“ осудить Гроссмана, написавшего „грязную, враждебную нам повесть „Всё течет“, теперь изданную за рубежом и прославляемую всяким охвостьем“. Решение о самороспуске формально не было принято, но более комиссия не собиралась. Произведения Гроссмана перестали издаваться. Имя его все реже появлялось в печати, постепенно стало забываться. Полностью „Жизнь и судьба“ издана во Франции, переведена на французский, на другие языки, стала бестселлером. В 74 г. Липкин обратился к Войновичу с просьбой помочь в публикации. Помогали и Боннэр с Сахаровым. Роман переправили за границу. 5 лет зарубежные издатели отказывались печатать его. И всё же он вышел за рубежом в 80-м году, ранее, чем у себя на родине. Большую роль в публикации «Жизни и судьбы» сыграли литературовед Е.Эткинд и С.Маркиш (сын репрессированного еврейского поэта), проделавшие огромную работу по переводу и подготовке к печати главного произведения Гроссмана (120). Позднее, с началом перестройки, главы из  «Жизни и судьбы» появляются то в том, то в другом журнале, но целиком роман долго не печатают. Только в конце 80-х гг. (88 г.) главный редактор журнала «Октябрь»,   А.А.Ананьев, решился его опубликовать. Повесть «Всё течет», отразившая раздумья писателя 53 – 63 гг., написанная от лица зека с тридцатилетним стажем, напечатана в Германии 70-м году, в пределах СССР в 89 г. в Эстонии.

 

   В конце периода правления Хрущева репрессиям подверглись два совершенно разных писателя: Илья Эренбург и Иосиф Бродский то время властям, вероятно, казалось, что речь идет о несопоставимых величинах; один – весьма известный писатель, автор многих произведений, фигура авторитетная и уважаемая, хотя иногда не умещающаяся в рамки официальности; другой – ничтожный мальчишка, пописывающий стишки, не имеющий определенного статуса, тунеядец; мало кто тогда думал, что он станет классиком, поэтом огромного масштаба, лауреатом Нобелевской премии).

 

 В записке Отдела Культуры ЦК КПСС, направленной в ЦК не позднее 13 февраля 63 г. шла речь о новой части книги И.Эренбурга «Люди, годы, жизнь». Сообщалось о том, что Главлит просит рассмотреть вопрос о второй части 5-й книги воспоминаний Эренбурга. По мнению Главлита, она «не может быть опубликована в представленном виде». Там отражены события 42-43 гг. В этой части немало интересных, содержательных страниц, но заметно стремление взглянуть на события «сегодняшними глазами»: «Писатель много внимания уделяет отрицательным явлениям и тенденциям в общественной жизни страны, которые были следствием культа личности Сталина. В ряде случаев с ним можно соглашаться, но большая часть того, что он пишет, вызывает решительные возражения». Намерение сказать «всю правду, какой она ему представляется» ведет к утере объективных критериев. Появляется тенденциозность и предвзятость. Автор усмотрел в ряде случаев признаки социального перерождения, возвращения к дореволюционному прошлому (закон о браке, раздельное обучение, форма для школьников, дипломатов, юристов, железнодорожников). «Эренбург неоднократно намекает, что под влиянием культа личности советское общество в годы войны якобы начало обнаруживать признаки социального перерождения <…> проявились тенденции отхода от принципов пролетарского интернационализма, стал насаждаться великодержавный шовинизм, получили поддержку антисемитские настроения». Допускаются выпады по поводу «ответственных товарищей», ведающих вопросами литературы и искусства. Один из персонажей книги говорит о руководителях: «Всё, чего они не понимают, для них заумь. А их вкусы обязательны для всех». В уста другого, писателя Павленко, вкладываются слова: «В литературе хочешь не хочешь, а ври, только не так, как вздумается, а как хозяин велит» (последнего фрагмента воспоминаний в тексте «Нового мира» нет. Бох.прим. 95, стр. 612). В записке Отдела Культуры указывалось, что при публикации первой части 5-й книги Эренбургу указывалось на его предвзятость; он частично это учел и внес некоторые поправки; по второй части цензурных замечаний было сделано гораздо больше, но автор с ними не посчитался; поэтому печатанье февральского номера «Нового мира» приостановлено; главному редактору журнала предписано предложить автору внести необходимые исправления; Эренбург не высказал своего отношения к сделанным рекомендациям, но сообщил в идеологический отдел ЦК КПСС, что рукопись воспоминаний им отправлена в издательство итальянских друзей; он просил сообщить им его просьбу: не печатать отрывки из 5-й книги, за исключением первых 10 глав; отсылка рукописи в Италию, до опубликования ее в нашей стране, «представляется нам преднамеренным шагом <…> чтобы таким образом оказать давление на наших работников <…> Полагали бы необходимым еще раз рекомендовать т. Твардовскому предложить автору внести в текст мемуаров необходимые исправления. Без этих исправлений считаем публикацию их невозможной. Просим рассмотреть» Помета: «В архив: Эренбург внес приемлемые поправки <…> Дано указание номер верстать. Материал для третьего номера будет рассмотрен особо». Подпись и дата: Д.Поликарпов. 18.02.63 г. В дневнике критика В.Лакшина, работавшего в то время в «Новом мире» .Лакшин.  «Новый мир» во времена Хрущева. Дневник и попутное (1953-1964).М., 1991.с.104) рассказывается о публикации мемуаров Эренбурга: «16.02. 1963…Д.А.Поликарпов предложил ужасающую правку <…> Предлагает снимать чуть ли не целыми страницами, и не только места, заподозренные в „еврействе“, но и направленные против культа <…> 08.03.63. Эренбург разрешен с поправками. В ЦК пошли на компромисс, потому что Эренбург послал Хрущеву письмо <…> где писал о возможном международном резонансе на запрещение его книги и о том, что его деятельность эмиссара мира будет в этом случае сильно затруднена». Международного скандала побаивался и Поликарпов, инициатор правки (Бох138- 40, 612).

 

       Весной 64 г. возникло дело Иосифа Бродского. В Ленинграде состоялся суд над ним. В чем было его «преступление»? Он писал стихи, читал их, в частности в Ленинградском Доме ученых. Не антисоветские, но и не официально просоветские, написанные в русле общепринятого. Ощущение огромной силы, таланта, масштабности типа Блока слышал тогда его чтение). Судили Бродского как тунеядца. Записка КГБ в ЦК КПСС 20 мая 64 г. Секретно. О процессе над И.Бродским, 1940-го года рождения, «автором упадочных, идеологически вредных стихотворений». Изложение дела с точки зрения «органов»: В 60-62 гг. Бродский поддерживал близкие отношения с осужденными за антисоветскую деятельность Уманским и Шахматовым, вместе с ними пытался передать американскому туристу антисоветские материалы, разделял намерения Шахматова захватить самолет для побега. По словам автора Записки, учитывая молодость Бродского, его раскаяние, органы ГБ решили не привлекать его к уголовной ответственности. Но и после «профилактики» Бродский уклонялся от общественно-полезного труда, вместо этого занимаясь сочинением идеологически вредных стихотворений; часто менял работу 56 г. 14 раз); в начале 64 г. по ходатайству общественности (курсив мой-ПР) прокуратура Ленинграда завела на него уголовное дело, по обвинению в тунеядстве; дело разбиралось в открытом судебном заседании, с участием общественного обвинителя; Бродский осужден к высылке на 5 лет «в специально отведенные местности с обязательном привлечением к труду».

 

 В записке речьидет и о том, что дело Бродского вызвало «различные кривотолки» среди творческой интеллигенции: член Союза писателей Ф.А.Вигдорова, по собственной инициативе присутствующая на суде, составила «необъективную стенографическую запись»; эту запись Вигдорова разослала в различные учреждения, в Ленинградское отделение Союза писателей, вместе с копией коллективного письма — протеста, «якобы за подписями пятидесяти четырех молодых литераторов», с выписками из письма поэтессы Грудининой и др. Кроме того она распространила эти материалы и среди некоторых творческих работников. Тенденциозный подбор материалов создал в ряде случаев мнение, что осуждение Бродского «является возрождением методов, применявшихся в период культа Сталина». Члены Союза писателей Л.Чуковская, Р.Орлова, Л.Копелев оценивают процесс как «рецидив печально известных методов произвола». Грудинина считает, что во время суда допущено беззаконие. Евтушенко, прочитав материал, заявил, что процесс «пахнет фашизмом, нарушается законность». С.Маршак, К.Чуковский, Д.Шостакович принимали меры к защите Бродского, «к которому, по их мнению, суд отнесся несправедливо». Сотрудница Сибирского отделения Академии наук Р.Берг заявила, что дело Бродского – «историческое явление, поворот к 1937 году». Следует отметить, что слухи вокруг дела Бродского наиболее активно «массируется» (так! — ПР) «в кругах творческих интеллигентов еврейской национальности». Материалы Вигдоровой попали за границу, стали достоянием буржуазной прессы. 13 мая 64 г. в английской газете «Гардиан» опубликована «клеветническая статья» о процессе Бродского. КГБ «принимает меры по розыску лиц, способствовавших передаче тенденциозной информации по делу Бродского за границу». Подпись:Председатель Комитета Госбезопасности В.Семичастный (Бох142-3. все названные в тексте имена выделены заглавным шрифтом — ПР).

 

   Репрессии властей в «хрущевский период» не ограничиваются действиями против литературы. Они касаются и других видов искусства. В частности кино. Аналитическая справка министерства культуры СССР, направленная в ЦК КПСС  (не позднее 10 октября 55 г.) Смесь идеологии, внутренних свар и копания в грязном белье. В начале справки, как и положено, идет речь об успехах, достигнутых под руководством… и т. д. Но главная суть ее – о серьезных недостатках при создании художественных фильмов. «Некоторые работники кино оторвались от жизни, стоят в стороне <от?> больших задач, предпочитая важным и злободневным темам лишь темы прошлого, или темы отвлеченные». Далее идут конкретные обличения. При этом затрагиваются самые крупные и талантливые деятели кино: режиссер Г.М.Козинцев «категорически отказывается ставить фильмы на современные темы», настаивает, чтобы ему разрешили экранизацию «Дон Кихота»; режиссер Анненский, закончив фильмы «Анна на шее» и «Княжна Мэри», хочет ставить «Дело Артамоновых»; режиссер С.А. Герасимов, выступая перед молодежью с установочным докладом, изложил многие вопросы «путанно и неверно»; в докладе нет ни одного слова о партийности искусства; профессор Кулешов, выступая во ВГИКе,  пытался оправдать явления формализма; лишь при обсуждении на партийном бюро Кулешов вынужден был признать свои грубые политические ошибки; на Коллегии министерства культуры слово взял режиссер И.Пырьев: по единодушному мнению министров Культуры союзных республик, присутствующих на Коллегии, его выступление было «образцом разнузданности и невыдержанности»; по слухам, до заседания состоялся  «групповой сговор некоторых режиссеров», решивших «дать бой» Министерству и с этой целью выпустивших Пырьева; об этом министру культуры говорили в беседе Довженко и Птушко здесь не обошлись без доноса-ПР); они, не без основания, утверждали, что в последние годы в кино сложилась группа монополистов .Ромм, И.Пырьев, Г.Рошаль, Л.Арнштам), которые хотят всем диктовать свою волю.

 

  Рассказывалось о совещании в Министерстве культуры: там «поставлен вопрос» о том, что нужно в художественных образах показать в кино борьбу за новое в деревне, при этом делались ссылки на то, какой богатый материал дает «такая на первый взгляд прозаическая тема, как задача расширения посевов кукурузы в стране. Некоторые работники кино отнеслись к этой теме скептически, с усмешкой <…> режиссер М.И.Ромм, например, прямо заявил: – Кукуруза – это спекуляция на злободневной теме…».

  «В заключение, следует сказать о том, что некоторые работники кино неправильно ведут себя в быту. С.Герасимов уличен в неправильном отношении к женщинам и будет за это привлекаться к партийной ответственности»;. но он признал «свои недостойные поступки» (стало быть достоин снисхождения? — ПР). «И.Пырьев устраивает картежные игры. Во время таких игр обсуждаются вопросы, относящиеся к политике развития советского кино» ; «Бывший начальник Главка Кузаков был в связи с женщинами, что дискредитировало его как руководителя и коммуниста». В конце автор аналитической справки заверял, что Министерство Культуры будет вести «твердую и крепкую линию на укрепление дела в советском кино» и «намерено поправить тех товарищей, которые допускают ошибки и ведут себя неправильно». Подпись: Н.Михайлов (Министр Культуры). (Бох116-18). Убогий стиль. Убогие мысли. Многократные повторения слова «неправильно». Убеждение, что именно начальство может решить, что правильно и что неправильно.

 

    Отражением копанья в интимных делах является покаянное письмо знаменитой балерины, народной артистки СССР М.М.Плисецкой Хрущеву 17 марта 59 г., с просьбой      разрешить ей заграничные поездки. Здесь тоже речь идет об идеологии, о контактах с иностранцами.  Всемирно известная артистка кается в своих «грехах», как нашкодившая школьница «В последние несколько лет я вела себя из рук вон неправильно, не понимая всей ответственности, которая лежит на мне, как на артистке Большого театра»; по ее словам, она безудержно «болтала языком», что «абсолютно непозволительно» для человека, который на виду; позволяла себе  «безответственно, недопустимо высказываться о нашей советской действительности и о людях, руководящих нашим искусством»;. нетактично и вызывающе вела себя на приемах, «беседуя главным образом с иностранцами»;  «Я очень жалею, что позволила себе несколько раз принять у себя дома секретаря английского посольства <…> ни с кем не посоветовавшись об этом»; был случай, когда не пошла на прием в посольство Израиля, сказав им, что не получила приглашения, «чем очень подвела работников МИД» .е. призналась, что приглашение кто-то   перехватил? -ПР); вообще «моя несдержанность и недисциплинированность очень часто ставили меня в ложное положение и по отношению к коллективу, с которым я выросла и который так хорошо ко мне относится, и по отношению к нашим руководителям, которые всегда были добры ко мне, и даже по отношению к моей беспредельно любимой Родине, о чем сейчас не могу без стыда вспомнить». О том, что искренне раскаивается, глубоко сожалеет о всех этих ошибках – «следствиях прежде всего моей легкомысленности». О перемене, происшедшей с ней год назад, в связи с замужеством. Она верит: теперь её жизнь пойдет по — другому. Чувствует себя до конца советским человеком, любит Родину, которая «дала мне всё». Ей очень тяжело, что «своими необдуманными поступками и безобразным поведением» она лишила себя доверия коллектива. Несколько лет заграничные гастроли театра обходятся без нее. Состояние ее ужасно, особенно от того, что она сознает – «никто кроме меня в этом не виноват». «Я должна сделать всё и я сделаю всё», чтобы вернуть доверие. Понимает, что одним письмом не сможет исправить ошибки, но, сознавая, что никогда их больше не повторит, считает возможным «обратиться к Вам с заверением, что если всё же найдут нужным послать меня с гастролями Большого театра в США, то никому не придется за меня краснеть и я сумею с честью пронести знамя советского человека и художника. Преданная Вам Майя Плисецкая» (Бох539-41).

 

   Совсем нелепо сложилась судьба талантливой киноактрисы Татьяны Самойловой. В 57 г. она снялась в главной роли Вероники в фильме М.К. Калатозова «Летят журавли» (по сценарию В.Розова «Вечно живые»). Фильм получился удачным, одним из лучших советских фильмов. Позднее он получил «Золотую пальмовую ветвь» на кинофестивале в Канне. Самойловой предрекали блестящую карьеру. Но фильм вызвал возмущение Хрущева. Согласно сюжета Борис (главный герой) уходит на фронт. Вероника и Борис любят друг друга. Но она, считая, что Борис погиб, выходит замуж за другого. Хрущев разгневался на Самойлову так, как будто это она, а не героиня, которую она играла, проявила неверность. Фильм ему не понравился: советские люди так не поступают. Отблеск высочайшего гнева сказался как-то   на дальнейшей судьбе актрисы. Роли в кино ей предлагали редко. Жизнь не сложилась. Любимый человек, артист Лановой, ее оставил, так как она, в ожидании блестящих ролей, не хотела ребенка. Может быть, в этой истории есть элемент мифа. Она в чем-то   похожа на скверный анекдот. Если не считать, что из-за дурости высокого начальства во многом поломана жизнь хорошего и талантливого человека (см. телепередачу «Упавшие с небес». 18.10.06. 1канал).

 

   Существенные «мероприятия“ власти были связаны с изобразительным

 и декоративным искусством, главным образом с живописью. И вновь всплывает борьба с формализмом. Записка Отдела Культуры ЦК КПСС “ О формалистических увлечениях в декоративном оформлении театральных постановок». 5 августа 58 г. И в ней вначале говорится о значительных успехах театрально-декоративного искусства, перечисляются примеры высокохудожественного оформления спектаклей. Далее, как водится: «Однако…»: даже в лучших театрах, тем более в других, имеются постановки, «по своему оформлению формалистические». Особенно резко оценивается спектакль Э.де Филиппо «Никто», поставленный режиссером А.Эфросом в молодежном театре-студии «Современник» (художник Ф.Забарский): «Условность живописных декораций в этом спектакле доведена до предела; она явно подражает модернистическим тенденциям живописи современной Польши и Югославии <…> Поставленный на сцене МХАТ (там ставил свои спектакли „Современник“- ПР) спектакль прозвучал как полемическое выступление против традиций реалистического декорационного искусства…».

 

  В записке отмечается «Ложный путь условности», погоня за оригинальностью, большие расходы на оформление, особенно в оперных и балетных постановках  (балет «Спартак» в Большом театре). Осуждаются авторы статей, идеализирующие Камерный театр, театр Мейерхольда, пытающиеся представить Мейерхольда как великого новатора, поставить под сомнение систему Станиславского; эта точка зрения ощущается в докладе Акимова, режиссера и художника Ленинградского театра комедии; с той же позиции Акимов выступает на конференции художников-декораторов Прибалтики. Отдел Культуры просит обсудить этот вопрос на заседании Комиссии ЦК КПСС по вопросам идеологии, культуры и международных партийных связей И здесь на первом месте среди подписавших записку стоит заведующий Отделом культуры ЦК КПССС Д.Поликарпов (материал этой записки использовался потом в ряде статей в центральной печати) (Бох127)

 

         Достается и художникам. В конце 40-х гг. изобразительное искусство, в отличие от других, не удостоилось специального постановления (оно не привлекло внимание Сталина, относившегося к нему безразлично). Но борьба с «формализмом» ведется и здесь. Во главе этой борьбы стояли Жданов и председатель созданного в 47 г. Академией художеств оргкомитета Союза советских художников А. Н. Герасимов. В 47-53 г. в различных записках, решениях, донесениях повторяются одни и те же фамилии художников, обвиняемых в формализме: «Формалистические „произведения“ Тышлера, Штернберга, Татлина бесконечно далеки от народа, более того – враждебны ему как по строю мысли, так и по своей заумной, бессмысленной форме. На последних выставках можно было встретить работы, несущие в себе пережитки формализма, натурализма, примитивизма и стилизаторства, работы антихудожественные и ремесленные. В качестве примера можно привести картины Сергея Герасимова, Сарьяна, Осмеркина, Фонвизина. Не были вскрыты со всей резкостью и большевистской прямотой формализм и эстетство в творчестве таких художников, как Фальк, Фаворский, Митурич <…> Не получили решительного осуждения модернистские черты в произведениях Кончаловского, Сергея Герасимова» ( «КГБ…»149-50).

 

     В итоге подобных нападок были приняты соответствующие меры: уничтожен музей Нового западного искусства. Картины, хранившиеся в нем, отправлены на долгие годы в запасники. «Изгнан» с Гоголевского бульвара замечательный памятник Гоголю Андреева, вместо него поставлен заказанный правительством истукан Томского. Разгромлен Московский художественный институт, уволен его директор Сергей Герасимов. После смерти Сталина, ХХ съезда партии художники «взбунтовались» чуть ли не первыми. В 56-57 гг. они выступили против своего руководства. На 1 съезде художников СССР никто из бывших секретарей не был избран в правление Союза художников. Первым секретарем стал Юон, старый и больной. Скоро его сменил Сергей Герасимов, лидер московских живописцев. Начали устраиваться выставки реабилитированных художников, молодых живописцев. Но старое не сдавалось без боя. Одним из самых активных реакционных деятелей Союза художников 60-х гг. стал Владимир Серов. В 40-е гг. он травит лучших ленинградских художников, причастен к их арестам. Позднее переехал в Москву, стал первым секретарем Союза художников РСФСР, вице-президентом Академии художеств. Отлично чувствовал конъюнктуру, уловил стремление властей к новому зажиму.

 

         Не обошлось без вмешательства «органов». Записка КГБ в ЦК КПСС   «Об антисоветской деятельности некоторых художников». 6 июля 60 г. Совершенно секретно. Сообщение об имеющемся материале о существовании в Москве и Ленинграде «группы лиц», увлекающиеся абстрактной живописью и так называемым левым направлением в поэзии. В их кругу «высказываются пессимистические и антисоветские настроения»; некоторые установили связь с представителями капиталистических стран и «пытаются использовать ее во враждебных Советскому Союзу целях». Называются с краткими справками два таких «некоторых»: Первый – А.А. Гинзбург, 1936 года рождения, еврей, без определенных занятий, «автор идеологически вредных, упадочных стихотворений»; «среди своего окружения ведет антисоветские разговоры», «под его руководством выпускается печатаемый на машинке нелегальный журнал ''Синтаксис'', в котором помещаются идеологически вредные и антисоветские произведения», «усиленно ищет знакомства с иностранцами», пытается передать на Запад имеющиеся у него стихотворения, а также картины «так называемых левых художников»; «Некоторые близкие связи Гинзбурга высказывают изменнические настроения, возводят клевету на советский строй и руководителей партии и Советского правительства») (так безграмотно в тексте -ПР). Второй – К.В.Успенский  (литературный псевдоним Косицкий), 1915 года рождения, член Союза писателей, за «антипартийные высказывания в 1944 году исключен из КПСС», «поддерживает преступные связи с иностранцами», «ведет злобные антисоветские разговоры»  (цитируется один из них -ПР); между Гинзбургом и Успенским существует связь «на почве неприязни к советскому строю». Сообщается, что в «целях пресечения враждебной деятельности Успенского и Гинзбурга имеется в виду провести следствие и привлечь их к уголовной ответственности»; «В отношении остальных участников этих групп намечается провести профилактические мероприятия с привлечением широкой общественности из числа писателей, художников и другой интеллигенции, придав широкой гласности имеющиеся материалы на этих лиц». Подпись: Председатель Комитета государственной безопасности А.Шелепин (Бох130. И здесь перечисленные имена набраны заглавным шрифтом-ПР).

 

   Но самым запоминающимся событием эпохи Хрущева, отражающим отношение властей к неформальному изобразительному искусству, является большая юбилейная выставка конца 62 г. в Манеже. Она была посвящена 30-летию МОСХа (Московского отделения художников). Относительно либеральная. В ней участвовали и официальные художники, и замалчиваемые прежде «формалисты» «со стажем» (Фальк, Фаворский, Осьмеркин, Штернберг), и молодые художники левого направления. Принимая выставку, Сергей Герасимов сказал: «Выставка настолько хороша, что непременно должна кому-то   не понравиться». В.Серов, гонитель формализма, увидел в ней возможность выслужиться. Президент Академии художеств, Иогансон, сменивший А.Герасимова, болел, ходили слухи об его скорой отставке. Открытие выставки назначено на 2 декабря, а накануне её должен был посетить Хрущев. Хотя выставка была необычной, непредсказуемому Хрущеву она могла понравиться. Первые залы её оказались достаточно парадны, пристойны с официальной точки зрения. А до остальных высокий гость мог и не дойти. Противникам формализма, Серову, потребовалось срочно принимать какие-то меры. Следовало привести в бешенство Хрущева, как быка красной тряпкой. И Серов добился этого: в ночь перед посещением Хрущева в Манеж тайком привезены скульптуры Э.Неизвестного и работы художников-авангардистов из студии Билютина. Их разместили в служебных помещениях на втором этаже. Непонятно, почему авангардисты, зная Серова, пошли на это. В заговоре Серова принимали участие и соответствующие «органы». Перед приездом Хрущева помещение находилось под усиленной охраной. Ничего без разрешения служб безопасности пронести было невозможно. Значит оно имелось. Серов встречал Хрущева и повел его сразу, минуя выставку, на второй этаж, к самым — самым авангардистам. Тот пришел в ярость, которая распространилась на всю выставку. Гневу подверглись  «Обнаженная» и «Натюрморт» Фалька, «Завтрак» Андрея Васнецова, «Геологи» Никонова, «Материнство» Пологовой. Приказано усилить критику формализма, антиреализма, отказаться от терпимости и невмешательства, коренным образом изменить существующую практику. Возврат к концу 40-х гг. С оттепелью в сфере живописи покончено. И уже в конце 62 г. президентом Академии художеств стал В. Серов, выдвинувшийся на сочетании карьерных и официальных интересов ( «КГБ…» 150 — 153).

 

     По поводу выставки Хрущев провел в начале 63 г. знаменито-скандальную  встречу с творческой интеллигенцией, устроив разнос «формализму». Гневная речь о предательстве дела партии, народа. Большинство, как водится, аплодировали. Досталось Евтушенко, попытавшемуся вступиться за художников. Люди, читавшие стенограмму встречи, говорят, что Евтушенко выступал смело, возражал Хрущеву; были и другие, не соглашавшиеся с «вождем», особенно во второй части встречи, после перерыва. Шостакович, чтобы не аплодировать, чертил какие-то каракули, делая вид, что усиленно записывает выступление Хрущева, (Холоп65).

 

    О выставке в Манеже, о встрече с Хрущевым относительно недавно вспоминал Е.Евтушенко в статье-интервью «Сам себе назначил пятый пенальти» ( «Новая газета» 27 мая 02 г.). Разгневанный Хрущев кричал на Э. Неизвестного: «Забирайте свой паспорт и убирайтесь из нашей страны». Евтушенко, по его словам, вступился за Неизвестного, напомнил, что тот имеет 12 ранений, что у него половина спины искалечено: «какое право вы имеете разбрасываться паспортами таких людей? Вам не понравились какие-то картины молодых, но ведь не те, в которых Вас изображают на поле, на фоне колосьев, в цеху среди рабочих»  .е. хвалебно-подхалимские — ПР); если же Неизвестный в чем-то   не прав, то он может исправиться. «Горбатого могила исправит!» — свекольно багровея заорал Хрущев. «Нет, Никита Сергеевич, прошло то время, когда людей исправляли могилами»,– якобы ответил Евтушенко. Тут поднялся вой зала: «Позор! Позор!» – кричали осуждающие Евтушенко хрущевские подхалимы. И громче всех завывал Сергей Михалков. Но тут до Хрущева, видимо, дошло, что ответ Евтушенко в духе новой политики разоблачения культа Сталина, и он стал демонстративно аплодировать. «Да, это время не вернется», –  сказал он. И тут же зал подхватил начальственные аплодисменты. «Громче всех хлопал Михалков». Может быть, Евтушенко несколько преувеличивает свою смелость,  говоря о том, как он себя вел, но рассказ о реакции зала очень похож на правду.

 

  О встрече Хрущева с интеллигенцией после посещения им манежной выставки рассказывает и Борис Бернштейн в книге «Старый колодец» (см. библиографию).
Предоставляют слово поэту Андрею Вознесенскому. Он, видимо, знал, о чем пойдет речь и заранее подготовился: «Как и мой учитель Владимир Маяковский, я не член партии…  — Это не заслуга — перебивая, орет Хрущев. Он орет очень громко, посколько у его кошелькового рта самый чувствительный микрофон. — Это не заслуга! Подумаешь, он не член партии! Ишь ты какой нашелся! Вознесенский, желая сохранить целостность заранее заранее выстроенного выступления, начинает снова: — Как и мой учитель Владимир Маяковский, я не член партии…  — Ишь ты какой нашелся! Это что же такое получается? (Очень громко.) Что у нас тут образуется какое-то общество берспартийных! (Еще громче.) Не будет этого! Это Эренбург выдумал какую-то оттепель! (еще громче.) Нету оттепели! Мороз! Мороз!<…> Вознесенскому в течение десяти минут так и не удалось пойти дальше беспартийности Маяковского, все остальное время заняли окрики все более распалявшего себя партийного хозяина, сопровождаемые холопскими репликами и одобрительным гулом преданной аудитории — Кочетовых, Грибачевых, Софроновых, Василевских, Серовых, Шурпиных… несть им числа. Иногда вождь позволял себе шу[ тить] — его метафорика не поднималась выше пояса, — и тогда цвет государственной литературы и искусства охотно и угодливо гоготал. Эта публика была омерзительней человека, который ею командовал» (248-49). О самой манежной выставке и появлении на ней Хрущева написано много воспоминаний и Бернштейн приводит их названия (см. 242). Вообще его воспоминания очень интересны. В них важное место занимает оповержение различных официальных советских мифов, рассказывается о давлении власти на литературу, искусство. Особенно любопытна книга для жителей Эстонии. Автор много лет работал в ней, и его воспоминания в значительной степени связаны с эстонской темой. С большим уважением, с почтением в книге многократно рассказывается об Юрии Михайловиче Лотмане, Заре Григорьевне Минц, осуждается любая попытка опорочить их память (Глава «Юрий Лотман и ученый мемуарист, весь в белом»). Тартуского профессора Л.Н. Столовича автор книги называет своим другом. Советую прочесть книгу «Старый колодец». Она этого вполне заслуживает.
  И совсем уже под занавес. Постановление ЦК КПСС и Совета Министров об организации Госудaрственного Комитета Совета Министров СССР по делам печати. 10 августа 63 г. Здесь говорится о задачах полиграфии, книжной торговли, но и о контроле за выполнением решений партии и правительства по охране военных и государственных тайн. В состав Комитета включается и Главлит. По существу организовано министерство печати. Не случайно в тексте постановления спокойно употребляется слово цензура (Бох141).

 

      Вопрос о новом гимне. Записка Л.Ильичева Хрущеву о создании гимна Советского Союза. Февраль 64 г. 3 варианта текста. Два из них коллективные, на текст П.Бровки, М.Исаковского, Н.Грибачева, С.Смирнова, один на музыку Г. Свиридова, другой на музыку Г. и П. Майбороды. Для припева использован текст Твардовского. Третий вариант – текст Твардовского на музыку Свиридова. Идеологическому отделу ЦК КПСС более нравится коллективный текст на музыку Г. и П. Майбороды. И снова всплывает Михалков: «Представляется также целесообразным поручить С.Михалкову представить новый поэтический текст на музыку действующего гимна». Это еще при Хрущеве. А 15 апреля 65 г., уже при Брежневе, Михалков докладывает П.Н.Демичеву о работе над гимном: «мне было поручено написать новый вариант Гимна СССР на ныне существующую музыку Гимна (муз. А.В.Александрова). Задание мною было выполнено и новый вариант текста на известную музыку был записан на грампластинку в исполнении хора и оркестра Большого театра для прослушивания в инстанциях. В настоящее время я, продолжая совершенствовать текст, переделал две первые строки припева и счел возможным сократить весь текст Гимна до двух куплетов с одним припевом. Предлагаю на Ваше рассмотрение мой последний вариант Гимна СССР в том виде, в каком я его представляю себе законченным. С уважением. С.Михалков». Не очень-то перетрудился. А вознаграждение наверняка получил. Заменил имя Сталина на общие фразы. Сочинил несколько строк: «в борьбе утверждаем мы новую эру…», «Сильны несгибаемой волей и верой В победу великих марксистских идей» и т.д. О других вариантах речь уже не идет. А Михалков на долгие годы становится как бы штатным поставщиком гимнов, гимнюком, как называют его некоторые.

 

    Таким образом, подводя итоги цензурной политики времен «оттепели», можно говорить, что она не слишком отличалась от предшествующей сталинской «зимы». Была, правда, и существенная разница: писателей всё же не арестовывали, тем более не расстреливали. Но прав был Тольятти: почему только о Сталине? Позднее можно было бы сказать: не только (Берия, «антипартийная группировка», другие). Хотя всегда только о тех, кто неугоден Хрущеву, опасен для него. Ленин еще более превращается в икону (нужен для противопоставления Сталину). Критика, в основном, обращена в прошлое. И ни малейшего намерения коренным образом преобразовать систему. Анекдот того времени: водопроводчика просят поменять протекающую трубу. Тот посмотрел и сказал: не поможет, тут всю систему менять нужно. Систему менять не хотели.

    А.Яковлев в книге «Сумерки» начинает главу о Хрущеве следующими раздумьями: «Я не припомню личности, если говорить о политиках ХХ столетия, более противоречивой, со столь трагически раздвоенным сознанием. Он умнее и дурашливее, злее и милосерднее, самонадеяннее и пугливее, артистичнее и политически пошлее, чем о нем думали в его время и пишут сегодня» (249). А в октябре 64 г. Хрущева свергли. Тогда ходила по рукам «Октябрьская песенка» интернете она сохранилась в разных вариантах, как студенческая песенка семидесятых годов; думаю, что первоначальный вариант относится к шестидесятым годам, ко времени смещения Хрущева, и привожу его в том виде, в котором запомнил):

                   Царь Николашка правил на Руси,

                   И хоть был он, конечно, некрасив,

                   При нем водились караси,

                   При нем водились пороси

                   И было что выпить, закусить.

                   Но в октябре его немножечко того,

                   Тогда всю правду мы узнали про него:

                   Что он свободу подавлял,

                   Что он рабочих расстрелял,

                   И что за это свергли мы его…

 

                   Росточком был всего Никитушка в аршин,

                  А сколько дел великих совершил:

                 Он Конституцию вводил,

                 В пустыне воду находил

                 И возлюбили за все это мы его.

                Но в октябре его немножечко того,

                Тогда всю правду мы узнали про него:

                Что зря нарушил целину,

                Что чуть не влез он с США в войну,

                И что поэтому сменили  мы его.

 

                Теперь по Брежневу мы движемся вперед,

                Но если кто-нибудь   когда-нибудь   умрет,

                На то она история, история, которая

               Ни столько, ни пол- столько не соврет. (курсив мой-ПР)

 

   Позднее в песенку добавлялись разные имена правителей, включая Путина. На

 смещение же Хрущева был и другой, более грубый, отклик:

 

                                    Удивили всю Европу,

                                    Показали простоту:

                                    Десять лет лизали ж…,

                                    Оказалось, что не ту.

                                    Но народ не унывает,

                                    Смело смотрит он вперед,

                                    Знает: партия родная

                                    Нам другую подберет.

 

 В то время на орбите находились космонавты. Старт был дан при одном правительстве, а финишировали они при другом. Шутка об их рапорте при приземлении: «Готовы выполнить любой приказ любого правительства». С Гимном получилось то же самое. Готовился он для Хрущева, оказалось – для Брежнева. Затем подправили и для Путина.

 

      Вот и конец «оттепели», не слишком-то веселый.

 

наверх