П.С. Рейфман

Из истории русской, советской и постсоветской цензуры

Архив сайта

Главная ЧАСТЬ II. Советская и постсоветская цензура Глава 7

 

   ГЛАВА СЕДЬМАЯ. «ОТТЕПЕЛЬ».

                                              (1953 — 1964).

 

                   Он матом крыл,

                  Но никого не вешал

                         . Эренбург)

 

                  Мы подтянем туже пузо

                  И посадим кукурузу,

                  И надоим молока

                  От козла и от быка

                        (Частушка хрущевских времен)                                                                    

 

                  Оттепель — это

                  Eще не лето

 

Смерть Сталина. Борьба за его наследство. Маленков. «Устранение» Берия. Победа Хрущева. ХХ съезд КПСС. Доклад Хрущева «О культе личности и его последствиях». Письма ЦК КПСС (57 г.). «Антипартийная группировка», с «примкнувшим к ней» Шепиловым. Устранение Жукова. Кубинский кризис. Комиссия Шверника по «антипартийной группировке». Воспоминания Шатуновской об ее работе. Перезахоронение Сталина. Подавление волнений в странах «народной демократии» (ГДР, Чехословакии, Польше, Румынии). Событие в Венгрии (56 г.). Волнения в Новочеркасске (62 г.). Космическая программа СССР. Полет Гагарина. «Оттепель»: чуть-чуть «потеплело». Реабилитации. Некоторые надежды. Репрессии против «Нового мира», его редактора Твардовского. Роман Пастернака «Доктор Живаго». Присуждение Пастернаку Нобелевской премии, вынужденный отказ от нее. Записка «О некоторых вопросах современной литературы и о фактах неправильных отношений части писателей». Письмо-донос в ЦК КПСС группы писателей и деятелей искусства. «Тарусские страницы». Статья Свободина «Перечитывая диссертацию». Василий Гроссман, роман «За правое дело». Фадеев, две редакции романа «Молодая гвардия». Гроссман, роман «Судьба и жизнь», повесть «Все течет». О воспоминаниях Эренбурга «Люди, годы, жизнь» Дело Иосифа Бродского. «Аналитическая справка» министерства культуры о кино. Покаянное письмо Хрущеву народной артистки Плисецкой. Борьба с формализмом в театральных постановках. Критика художников за формализм. Выставка московских художников в Манеже (62 г.). Реакция на нее Хрущева, его встреча с творческой интеллигенцией. Новый гимн Советского Союза (старая песня на новый лад). Итоги: относительность понятия «хрущевская оттепель».    


764  5 марта 53 г. Сталин умер (кровоизлияние в мозг произошло в ночь на 1-е). Разные версии его смерти: отравлен (называется фамилия Хрусталева, начальника караула, за которым, конечно, кто-то   стоял); задержали приглашение врачей, не оказали сразу медицинской помощи и пр. Во всяком случае, вечером на первое Сталин с соратниками проводил «посиделки», разошлись чуть ли не под утро. А в предыдущий день вечером он смотрел кинофильм. Перед его гибелью атмосфера сгущена до предела. Предчувствия в духе Апокалипсиса. В последний период своей власти Сталин «как с цепи сорвался». Расправы с генералами круга Жукова. Разгром руководства Ленинградской партийной организации (здесь и Маленков руку приложил). Издевательства над партийными соратниками: Молотов в опале; он снят со своего поста; его жена арестована. Подбирается Сталин и к Берия (идет следствие, связанное с грузинскими сторонниками Берия). Хрущева Сталин заставляет плясать «казачка». По слухам, избил его, гасил трубку об его лысину. Маленкова называет «лживой, вялой, жестокой жабой». Сталин удаляет самых приближенных к нему людей: профессора Виноградова (арестован в связи с делом врачей), секретаря Поскребышева, генерала Власика, ответственного за охрану.

 

   Немаловажную роль, определяющую обстановку, сыграл процесс «врачей-убийц» нем в предыдущей главе). Одни боялись массовых арестов, высылок, новой волны расстрелов. Другие, напуганные официальной информацией, –  отравлений врачами-убийцами. Высшее руководство страны (Молотов, Микоян, Берия, Ворошилов) опасалось, что в любой момент Сталин может захотеть освободиться от своих сподвижников, объявить их врагами народа и расправится с ними, как с их предшественниками (опасения, не лишенные основания; не исключено, что готовилась расправа над «партийной верхушкой»). Существует версия, что и дело врачей задумано для того, чтобы «выбить» материалы, компрометирующие их высокопоставленных пациентов.             И вот Сталин умер. В лагерях радовалась многомиллионная армия заключенных, на своей шкуре познавшая сталинские «благодеяния» и вряд ли питавшая особую любовь к нему. Но многие из них рыдали, выражали скорбь. В школах плакали школьники и их учителя. Горе выражали советские люди и поклонники СССР за границей. Многие вздохнули с облегчением. Но то были «враги советской власти», «инакомыслящие», «безродные космополиты». Большинство же обычного населения СССР искренне скорбело. В том числе основная часть интеллигенции. Гипноз  личности Сталина. Многие творческие деятели, отнюдь не слепые поклонники его режима, откликнулись на смерть Сталина искренними прочувственными стихами (Твардовский, Алигер, другие). Шолохов на похороны не приехал, но 5 марта в «Правде» помещен его взволнованный очерк «Прощай, отец» (Гром 454). Смерть Сталина. воспринималась как страшная катастрофа, поставившая страну на край пропасти. Сказывались долгие годы
   765  
  интенсивного одурачиванья, воспевания «Великого Вождя» ( «Мы сложили радостную песню О великом друге и вожде»; «О Сталине мудром, родном и любимом прекрасные песни слагает народ», и т.д, и т.п., от так называемого «фольклора» всякого рода «акынов джамбулов» до весьма объемистых романов. Слова «Родина» и «Сталин» в сознании людей на самом деле становились синонимами ( «За Родину, за Сталина»).

 

   Первым же оказался. О моих собственных ощущениях. Я понимал, что в последнее время намеренно нагнетаются всякие подлые чувства, разжигаются самые низкие страсти (не хотелось выходить даже на улицу, появляться в библиотеке, в университете). Атмосфера образовалась настолько смрадная, что дышать было трудно. Но одновременно верилось, что в происходящем виноват не столько Сталин, сколько его сподвижники (особенно мрачные опасения внушал Маленков, явно выдвигавшийся на первое место). Сталин воспринимался как некое сдерживающее начало. Работал обычный механизм, известный в России еще с древних времен: «Владыки (законы) святы, да исполнители – лихие супостаты». Думалось: и сейчас плохо, но после гибели Сталина станет еще хуже.

 

      А тут еще страшная картина похорон. Когда-то, в древние времена (да и позже у первобытных народов) на похоронах вождя убивали его жену, рабов, чтобы было кому сопровождать его в царство теней. Нечто подобное произошло в огромном масштабе во время похорон Сталина. Известно, что царствование Николая П началось Ходынкой (на подмосковном поле, где для народа было устроено гуляние по случаю коронации, должны были раздаваться мелкие деньги, всякая снедь, рухнули подмостки; оказалось  много покалеченных, задавленных насмерть). Ходынку сочли дурным предзнаменованием, которое оправдалось во время революции. Аналогичная катастрофа, страшная, кровопролитная, произошла и во время похорон Сталина (разве только даровых пирогов никто не обещал). Огромное количество скорбящего народа, желающего попрощаться с «дорогим отцом и учителем», москвичей, жителей других городов, специально приехавших в Москву, устремилось к Дому Союзов, где в Колонном зале было выставлено для прощания тело Сталина. Боковые улицы были оцеплены, загорожены грузовиками. Сколько погибло людей в образовавшейся давке – неизвестно. Ясно, что много. Одна из жертв помечена номером 1422. А номера ставили только на неопознанных трупах. Кровавая тризна. Страшное царство страшно закончилось. Позднее, в 1990 г. Е.Евтушенко сделал кинофильм «Похороны Сталина», но вообще об этом эпизоде позднее вспоминать не любили.

 

 Прощание было обставлено пышно. Привлечены самые видные музыканты. Святослав Рихтер вспоминал: его специально вызвали в Москву из Тбилиси. Привезли в Колонный зал. Там уже находились Ойстрах , дирижер Мелик-Пашаев, квартет Бетховена, несколько оркестров, в том числе симфонический. Два дня музыкантов держали в Колонном зале «безвылазно». Не обошлось без неурядиц: симфонический оркестр начал исполнять шестую симфонию Чайковского и одновременно военный оркестр заиграл похоронный марш Шопена. На рояле, на котором играл Рихтер, заело педаль; музыкант нагнулся, стал поправлять ее; охрана сразу же заволновалась: «не бомбу ли он хочет подложить?».

 

   766  Но все это было мелкими деталями по сравнению с тем, что творилось на улице. Все окрестности Дома Союза забиты людьми. В один день со Сталиным умер композитор Прокофьев. Пробиться к его дому оказалось совершенно невозможно. Да и вообще его смерть прошла совершенно незамеченной на фоне смерти Сталина.

 

 9 марта 53 г. на Красной площади состоялся траурный митинг (на нее можно было попасть только по особым пропускам). Уже на митинге как -то прояснялось соотношение сил. Подготовка похорон была поручена комиссии во главе с Хрущевым. Он и открыл траурный митинг. Но особого знакового содержания его роль, казалось, не имела. Первым выступал Маленков, затем Берия, Молотов, другие. Здесь порядок выступлений имел существенное значение. Он определял место выступавшего на иерархической лестнице. Так они и вошли, в таком порядке, 10 марта 53 г. в кабинет Сталина после его похорон. Хрущев – последним. Тело Сталина поместили в мавзолей, рядом с Лениным.

 

      Первым же оказался председатель Совета Министров Г.М.Маленков. Уже к концу жизни Сталина становилось более или менее ясно, что его наследником будет Маленков. Ему поручен отчетный доклад на Х1Х съезде партии, осенью 52 г. В частности там он остановился на проблемах литературы, претендуя и на роль ее теоретика. Типическое, по его словам, в реалистическом искусстве – основная сфера проявления партийности. Определение,  списанное референтом у журналиста и литературоведа Д.П.Святополка-Мирского, в начале ХХ века заместителя министра (потом министра) Внутренних дел. Но это никого не волновало. И все повторяли гениальную формулу, «сформулированную» Маленковым. Говорилось в докладе и о необходимости сатиры: нам нужны советские Гоголи и Щедрины,  «чтобы бичевать все негодное в прошлом». О настоящем речь не шла. И вскоре слова Маленкова начали повторять и цитировать, как истину в высшей инстанции, как прежде цитировались только слова «товарища Сталина». Их привел, в частности, Фадеев на заседании Президиума Правления советских писателей 24 марта 53 г., как руководство к действию: «Товарищ Маленков разработал проблему типичности, сказав, что типичность есть основная сфера приложения партийности в реалистическом искусстве, он показал, как нужно понимать типичное. Остро поставлен вопрос о развитии таких жанров нашей литературы, как сатира, чтобы бичевать всё негодное в прошлом» (Берз202). Вскоре появилось четверостишие:

                             Нам нужны

                             Подобрее Щедрины

                             И такие Гоголи,

                             Чтобы нас не трогали

   А немалое число литературоведов, чувствующих откуда дует ветер, стали писать статьи и диссертации о роли сатиры в советской литературе.

   767  Вернемся к Маленкову. Он был явно на первом месте. В газетных статьях цитаты из его выступлений, посвященных смерти Сталина, выделялись жирным шрифтом. Его имя всегда стояло впереди при перечислении советских «вождей». Зарубежные «голоса» острили: не успел Сталин умереть, как Маленков сразу влез в его калоши. Он упивался властью и кое-что проглядел.

 

        Несколько в сторону. О «ритуале», «дипломатическом протоколе», своего рода спектакле, некой символике, до деталей маркированной, при оформлении  публичных выступлений советских руководителей,   «торжественных мероприятий», всяких парадов, приемов, в которых они участвуют. Сюда же относится форма сообщений об этом. Такой ритуал существовал и существует в разные времена, в разных государствах. Несмотря на то, что в СССР многократно заявляли о пренебрежении к такому ритуалу, связывали его с «проклятым прошлым» и с современным зарубежьем, именно в Советском Союзе он приобретает, пожалуй, особо важное значение. Оно, вероятно, связано с большей непредсказуемостью, отсутствием твердо установленного законом и традицией порядка, ролью подковерной борьбы при смене власти. Здесь значимо всё: и перечисление в газетах имен вождей, выход их на трибуну мавзолея во время праздников (кто за кем, как и около кого они стоят), и размещение портретов, величина их и пр. Моя жена пришла однажды перед праздниками на прием к секретарю Куйбышевского (центрального) райкома партии Ленинграда по каким-то шахматным делам. Технический секретарь на нее зашикала: «Что вы, что вы. Он сейчас занят чрезвычайно важным делом. Проверяет, как развешаны портреты на Невском проспекте. До вас ли ему?!». Знатоки с интересом следили за деталями ритуала: по изменению их можно было узнать о многом.

 

      В 1953 г., как раз когда Сталин умер, я год не работал, готовил кандидатскую диссертацию и был «прикреплен» к парторганизации домоуправления.  В комнате, где проводили партсобрания, естественно, висели портреты «вождей», членов Политбюро. И был там волшебный угол. Как только портрет «вождя» попадал туда, того почти сразу же снимали с его поста. Я с интересом наблюдал: кто следующий?

 

       768   «Вожди», действительно, менялись быстро. Сразу после смерти Сталина первым стал Маленков. За ним, второе место, занял Берия. Потом шли Молотов и Ворошилов (не помню, кто из них впереди; как будто, Молотов). Затем остальные. Так и печаталось во всех газетах. Как раз в это время А.Н.Яковлев, в дальнейшем один из инициаторов «перестройки», в марте 53 г., стал работником ЦК КПСС. В восьмой главе (посвященной Хрущеву) своей книги «Сумерки», к которой мы будем неоднократно обращаться, он так вспоминает это время: прошли мартовские пленумы ЦК; на них поделили власть; казалось, что правящая группа действует дружно и никаких политических землетрясений не будет; всё идет по заведенному ранее порядку. Но все чего-то   ждали. Никто не знал, чего именно; в идеологической сфере ничего не менялось; духовный пресс оставался беспощадным (250-51). Вскоре было опубликовано незаметное сообщение. Первым (не Генеральным, как было при Сталине) секретарем ЦК партии был избран Хрущев, имя которого находилось где-то   среди «остальных», не то на шестом, не то на седьмом месте. А 26 июня 53 г., прямо на заседании Политбюро, военными был арестован Берия. Об аресте довольно долго ничего не сообщали. Лишь косвенные признаки заставили насторожиться иностранных корреспондентов. На следующий день после его ареста, 27 июня, на премьере в Большом театре оперы Юрия Шапорина «Декабристы» присутствовал весь московский бомонд, в правительственной ложе находились все члены Политбюро, правительственные руководители, но Берия отсутствовал. Западные корреспонденты недоумевали. 7 июля 53 г. «Голос США» сообщил об этом, как о тайне кремлевской ложи, не делая никаких определенных выводов. Сообщение «Голоса США» было напечатано в «Вестнике иностранной служебной информации» 8 июля 53 г. (экземпляр 29).

 

       Несколько слов об этом «Вестнике…» Он печатался в крайне ограниченном количестве и рассылался ТАСС самым важным партийным и государственным деятелям. Каждый экземпляр нумеровался и порядковый номер зависел от важности должности его получателя. Так, до смерти Сталина 1-2 номера посылались лично ему. 3-й Маленкову, 4-й — Берия, далее Ворошилову, Кагановичу, Булганину. Хрущеву (как члену Президиума и Первому секретарю Московского комитета КПСС) доставался 8-й экземпляр. Молотову, впавшему в немилость, – 11-й. Далее шли Суслов, Брежнев и др. После смерти Сталина порядок изменился. Первые два номера получал Маленков, 3-й и 4-й – Берия, ставший министром внутренних дел и первым заместителем председателя Совмина, 5-й отправлялся Молотову, назначенному вновь министром иностранных дел, затем шли Хрущев, Ворошилов, Булганин, Каганович. С лета 53 г. Хрущев становится в списке доставки «Вестника…» всё выше, за ним идут Ворошилов и Молотов. Берия и Маленков из списка выпадают и т.п.

 

      Лишь на Пленуме ЦК 2 -7 июля 53 г. Берия официально снят со всех должностей, выведен из состава ЦК, исключен из партии, назван врагом народа, шпионом, агентом разных разведок, обвинен в том, что он готовил переворот, что он такой — сякой, и т. п. Но и тогда об этом открыто не сообщается. 27 июля 53 г., под грифом  «Секретно», разослан циркуляр Главного управления МВД СССР об изъятии всех 769портретов и изображений Л.П.Берия. Естественно, запрещены все его произведения, упоминания о нем. Лишь 23 декабря 53 г. Специальное судебное присутствие Верховного суда СССР (председатель маршал И.С. Конев) выносит ему и нескольким его сподвижникам смертный приговор, который приведен в исполнение генералом Павлом Батицким (майору Хижняк-Гуревичу приказано сделать контрольный выстрел и отвезти труп в крематорий, присутствуя при сожжении). О деталях смерти так и не сообщалось. Ходили разные слухи: о роли Жукова в аресте Берия, о том, как разоружались эшелоны, стягиваемые Берия для переворота и пр. Получателям Большой Советской Энциклопедии разосланы новые страницы (21-23) тома 5-го, которые предлагалось вклеить вместо прежних (статья о Берия). В настоящее время бытуют различные версии, по-разному оценивающие намерения и планы Берия. Одна из них – сторонник коренных реформ, чуть не последовательный демократ – мало вероятна. Как и утверждение Гогечкори, сына Берия, в книге «Мой отец – Лаврентий Берия», что его отца застрелили сразу при аресте (см. статью Ярослава Леонтьева «Тайна кремлевской ложи» // «Новая газета», №   46, 30 июня — 2 июля 03 г. Здесь же помещена публикация «Голоса США», о которой мы упоминали).

 

 Приговор Берия большинство советских людей встретило положительно. Слишком много мрачных событий связано было с его ведомством. Снова появилась надежда на что-то   лучшее и справедливое, на то, что прекратятся репрессии, ослабнет диктатура, но далеко не все понимали, что начался новый виток борьбы за власть (251)

 

   Постепенно становилось ясно, что Хрущев в первые секретари выбран не случайно. «Руководство» опасалось сильных фигур и не хотело появления нового Сталина. Все были едины в желании свалить наиболее сильного – Берия. И выдвинуть того, кто, казалось, не представлял опасности для других. Главная причина выбора Хрущева заключалась в том, что он был не среди первых, а среди «прочих“. Видимо, и поработал он в эти дни немало, сумев склонить на свою сторону большинство. Вскоре Маленкову дали понять, что власть его довольно жестко ограничена, что “ у нас коллективное руководство», как заявил Хрущев. По сути, Маленков утрачивает всякое влияние, а не становится равным членом «коллективного руководства», хотя его имя пока остается в общем ряду. Имена же остальных «вождей»  на какое-то время стали перечисляться в строго алфавитном порядке. До поры, до времени. Скоро Хрущев захватил власть в свои руки. Его имя везде стали писать на первом месте, не обращая внимания на алфавит, а для остальных сохранился алфавитный порядок, что еще более подчеркивало особое значение Хрущева. Осенью 55 г., за несколько месяцев до ХХ съезда, Маленкова сняли с поста Председателя Совета Министров.

 

      В феврале 56 г. состоялся ХХ съезд КПСС, с докладом Хрущева «О культе личности и его последствиях» (25 февраля). Имелся ряд причин, по которым Хрущеву это оказалось нужным. Вероятно, многое накопилось в душе за время холопства перед Сталиным. Это начало прорываться задолго до съезда. Яковлев
         769
  вспоминает, что в октябре 54 г. во Владивостоке он слушал выступление Хрущева на узком собрании партийно-хозяйственного актива. Вдруг Хрущев начал говорить крайне нелестно об эпохе Сталина: «Нельзя эксплуатировать без конца доверие народа<…>Мы уподобились попам-проповедникам, обещаем царство небесное на небе, а сейчас картошки нет. И только наш многотерпеливый народ терпит, но на этом терпении дальше ехать нельзя. А мы не попы, а коммунисты, и мы должны это счастье дать на земле. Я был рабочим, социализма не было, а картошка была; а сейчас социализм построили, а картошки нет» (Як252).

 

  Имелись и другие причины. В их числе желание подорвать авторитет «видных фигур» сталинского времени. Яковлев, присутствовавший на съезде, вспоминает об атмосфере во время доклада Хрущева: в зале стояла гробовая тишина; не слышно было ни скрипа кресел, ни кашля, ни шепота; никто не аплодировал (потом помощники Хрущева вставили в стенограмму доклада в нужных местах аплодисменты); в зале находилась высшая номенклатура партии и государства; речь по сути шла и об их преступлениях; уходили с заседания, низко наклонив головы; шок был необычайно сильным.

 

  Подавляющая часть чиновников аппарата ЦК встретило доклад отрицательно, но открытых разговоров избегало; в практической же работе они сразу начали саботировать решения съезда (Як254-55). Доклад был настолько опасен для системы, что его долгое время боялись публиковать, обсуждали на закрытых партийных собраниях (вернее, не обсуждали, а заслушивали). Он оставался секретным еще три десятилетия. Кто-то передал его на Запад, а в Советском Союзе доклад напечатали только во время Перестройки (Як254). Вскоре после съезда напуганное руководство отправило в партийные организации три письма с требованиями усилить борьбу с антипартийными и антисоветскими настроениями. Эти письма – свидетельство того, как аппарат сразу начал борьбу против решений ХХ съезда, а значит против Хрущева. Следует, правда, отметить, что сам Хрущев не до конца понимал, какие выводы можно сделать из его доклада. Он желал раскритиковать Сталина, а не уничтожить созданную им систему. Но объективно доклад был направлен и на подрыв системы.

 

    Первое из писем разослано в начале апреля 56 г., практически через месяц после съезда. Повод был, по мнению «руководства», тревожный: на партийных собраниях, где речь шла о съезде, люди стали называть не только Сталина, но и других членов Президиума ЦК. Газета «Правда», сообщая о содержании этого письма, призывала к борьбе против «демагогов» и  «гнилых элементов», которые под видом отрицания культа личности критикуют линию партии. В июле 56 г. ЦК разослал второе письмо: о мерах против отдельных коммунистов и роспуске парторганизации одной из академических лабораторий за «неправильное» обсуждение решений ХХ съезда. Но и это не помогло. Несмотря на гнев руководства, стремление к широкой десталинизации усиливалось, особенно в образованной части общества, в писательской среде. Движение нарастало и в странах Восточной Европы (события в Венгрии; см. ниже). В декабре 56 г. в партийные организации отправлено третье письмо: «Об усилении политической работы партийных организаций в массах и пресечении вылазок антисоветских, враждебных элементов»: «Письмо грубое, бесноватое, полное угроз, за которыми явно скрывался страх». Оно заканчивалось словами: «… в отношении вражеского охвостья у нас не может быть двух мнений по поводу того, как с ним бороться. Диктатура пролетариата по отношению к                      
       770
антисоветским элементам должна быть беспощадной. Коммунисты, работающие в органах прокуратуры, суда и государственной безопасности, должны зорко стоять на страже интересов нашего социалистического государства, быть бдительными к проискам враждебных элементов, и, в соответствии с законами Советской власти, своевременно пресекать преступные действия» (Як257-58).

 

    Волна арестов. Обвинения за «клевету на советскую действительность» и «ревизионизм». Только в первые месяцы 57 г. к уголовной ответственности привлечено несколько сот человек (Як258). С «ревизионизмом» начали бороться безотлагательно и всерьез. Яковлев вспоминает фразу из книги Сергея Трапезникова, заведующего отделом науки ЦК, приближенным Брежнева. Над этой фразой долго смеялись в Москве: «Волчья стая ревизионистов свила осиное гнездо» (Як258). Положение Хрущева оказалось двойственным. Он противостоял внутренней оппозиции правящей элиты, начиная от ее «верхушки» (Маленков, Молотов, Каганович, Ворошилов) до большей части партийного и государственного аппарата на самых разных уровнях. Критика членов Политбюро сталинского времени была в его интересах. В то же время он сам опасался последствий начавшегося после ХХ съезда общественного движения, не мог коренным образом порвать с прошлым, с традициями, выработанными за долгие годы правления Сталина.

 

   Июньский пленум ЦК 57 г. Слухи о том, что Хрущева вот-вот освободят от работы. Почувствовав неладное, Хрущев резко возражает против созыва пленума. Его не слушают. На заседании Президиума выдвигается ряд обвинений против Хрущева. Многие из них правильные, но не в них была суть дела. Возник вопрос о смещении Хрущева, о возвращении к практике, когда все государственные дела решались на заседаниях Совнаркома, а ЦК занимался бы сугубо партийными проблемами. Таким образом речь пошла о перераспределении влияния партийного и государственного аппарата. Хрущев, видимо, сумел этим воспользоваться. Партийным аппаратчикам уменьшение их власти вряд ли понравилось. Заседание Президиума длилось четыре дня. В итоге большинство членов Президиума (Булганин – председатель Совета министров, Ворошилов – председатель Верховного Совета, Молотов и Каганович – первые заместители предсовмина, Маленков, Первухин и Сабуров – заместители предсовмина), семью голосами против четырех проголосовали за освобождение Хрущева от занимаемой должности. Казалось, всё ясно. Но не тут-то было. По указанию Хрущева Иван Серов (КГБ) доставил из провинции в Москву самолетами наиболее влиятельных членов ЦК, которые решительно высказались в пользу Хрущева. Противники последнего спасовали. Вопрос о смещении Хрущева снят с обсуждения. Принято решение о созыве пленума ЦК, с совсем иными задачами, чем планировалось первоначально. Решения его были заранее предопределены. Уже в повестке дня речь шла об «антипартийной группировке», хотя она состояла из большинства «верхушки» руководства партии.

 

   Внеочередной пленум ЦК открылся в субботу 22 июня и закончился в субботу же, 29 июня. На первом заседании председательствовал Хрущев, на остальных Суслов. Он же делал вводный доклад. Обрисовав ситуацию, назвав вопросы, вызвавшие разногласия, конкретные претензии, предъявляемые лично к Хрущеву, Суслов дал понять, что мятежные члены Президиума поставили под сомнение политический курс ХХ съезда (Як263). Открылись прения. Суслов умело вел заседания, давая слово явным сторонникам Хрущева. Первым выступил маршал Жуков (за ним стояла
     771  армия), огласивший документы о репрессиях. Они обличали Молотова, Кагановича, Маленкова в совершении тяжких преступлений. Именно названные лица объявлялись основными виновниками политических арестов и расстрелов. Каганович задал прямой вопрос Хрущеву: «А вы разве не подписывали бумаги по расстрелам по Украине?» Тот ушел от ответа (Як263). Хрущев стал победителем. Но уже в резолюции пленума заметно стремление к сглаживанию остроты конфликта. Не принято предложение Жукова о необходимости тщательного изучения массовых репрессий и наказания всех виновных. Пункт о персональной ответственности за злодеяния Молотова, Кагановича, Маленкова принят, но без публикации в печати. Был засекречен пункт с оценкой роли Булганина, Сабурова, Первухина. Ворошилов вообще в постановлении не упоминался. Он, Булганин и Первухин остались в составе Президиума ЦК. Отвергли предложение издать закрытым письмом документы, которые цитировал Жуков. «Старые вожди» оказались свергнутыми, но новая элита, пришедшая к власти, совсем не думала о коренных изменениях, о подлинной демократии. Не думал об этом и сам Хрущев, не столь уж демократичный, но непредсказуемый и противоречивый. В этом был залог и будущего его свержения. А вскоре в отставке оказался и Жуков. Он сыграл существенную роль при аресте Берия, помог Хрущеву удержаться у власти. Он привык быть вершителем событий, и непонятно, какие планы он лелеял. Это делало его опасным. Уже в августе 57 г. началась подготовка к его смещению. После смерти Сталина прослушивание квартиры Жукова было прекращено. В 57 г. его возобновили и продолжали, уже при Брежневе, до смерти Жукова в 74 г. Уже в стенограмме июньского пленума вычеркнуты многие из его реплик, положительных оценок его деятельности. В начале октября 57 г. на пленуме ЦК Жуков обвинен в бонапартизме, в попытках принизить роль политических органов в армии, снят со всех постов и выведен из состава ЦК. И никто из маршалов не вступился за него. Наоборот, его «охотно топтали». А когда в мае 63 г. до «руководства» дошли сведения, что, по агентурным данным, «Жуков ведет „неправильные“ разговоры, критикует руководителей партии и правительства», на заседании Президиума ЦК от 7 июня 63 г. принято решение (выступали Хрущев, Брежнев, Суслов и др.): «Вызвать в ЦК Жукова Г. К. и предупредить. Если не поймет, тогда исключить из партии и арестовать» (Як265-66. О Жукове см. и стр. 265-72)

 

   Следует, пожалуй, сказать несколько слов о судьбе Маленкова. Его история – история неудачника. Так долго, настойчиво, не считаясь со средствами, стремиться к высшей власти (если его вмешательство в скоропостижную смерть Щербакова довольно проблематично, хотя не исключено, то ускорение им смерти Жданова весьма вероятно, а расправа со ставленниками Жданова в 49 -50-м году очевидна). Наконец, достичь этой власти, с благословения (весьма условного) Сталина. Стать после смерти Сталина признанным его наследником и так быстро утерять долгожданную власть. Можно было бы поговорить и о Жукове. Он тоже почти достиг самого-самого верха. Но и его в последний момент тоже одурачили (как одурачили в 64 г. самого Хрущева, в 91-м Горбачева и пр.; опыт не идет на пользу — ПР).

 

       Еще одна деталь. Впервые в истории Советской власти при перевороте побежденные остались живы. Это стало дальнейшей традицией. И на том спасибо. Не гуманность, видимо, причина такого нового порядка, а опасение победителей за собственное будущее (ведь тоже могут свергнуть!) и понимание, что бывший
          772
   «вождь» более не опасен. Таким образом, Хрущев почти добрался до неограниченной власти. И начал править, намеренно строя свой имидж (употребим это иноземное слово) на противопоставлении образу Сталина. В более поздние времена его деятельность истолковывалась по-разному. Он совершил много нелепостей, в основе которых иногда были самые благие намерения. История с требованием везде сажать кукурузу, в том числе в самых неподходящих местах. Рассказ об эстонском председателе колхоза, который, под общий смех, объяснил, где в Эстонии можно сажать кукурузу, чтобы соблюсти требуемые условия (любит тепло, хорошее удобрение и плодородную почву). И частушки на эту тему сочинялись (см. эпиграф).Установка за три года догнать и перегнать Америку по производству яиц, шерсти и мяса превратилась в анекдот: по мясу и яйцам мы уже догнали, вот только с шерстью плоховато (имелась в виду лысая голова Хрущева). И в иронических песнях слова «догоняем мы Америку» повторялись. Кстати, анекдоты, частушки, всякого рода подобный «фольклор» – тоже характерная деталь времени  Сталине их не было или почти не было).

 

   Во главе страны оказался Хрущев, не интеллигентный, мало образованный, грубый, как стало ясно позднее – самодур. Но совсем не глупый, хитрый. Играл намеренно роль сказочного дурачка, который умнее своих умных братьев. Сознательный эпатаж (стучал ботинком по столу на заседании Организации Объединенных наций). Экспансивный. Легко впадающий в раж. Яковлев вспоминает: на одном из заседаний во Владивостоке осенью 54 г., слушая выступления капитанов рыболовных судов о безобразиях, творящихся в рыбной промышленности, Хрущев пришел в неистовство; он «кричал, угрожал, стучал кулаками по столу <…> Отчитал присутствовавшего здесь же Микояна, позвонил в Москву Маленкову, дал указание закупить оборудование для переработки рыбы, специальные корабли. Энергия лилась через край. Капитаны – в восторге. Потом, вернувшись в Москву, я поинтересовался, что же было выполнено из его указаний. Оказалось, ничего, совсем ничего» (Як251). Любил путешествовать. Часто вместе с Булганиным. И самому интересно. И популярности способствует. Ходил анекдот об эволюции марксизма: сперва было два марксиста (Маркс, Энгельс), затем два садиста (Ленин, Сталин), теперь два туриста (Хрущев, Булганин).

 

      Нередко играл рискованно. Кубинский кризис. Размещение советских ракет совсем рядом с США, а затем, на определенных условиях, вывоз их. Трудно сказать, какой был первоначальный замысел. Поставил мир на грань атомной войны. Но вышел из кризиса ловко, не потерпев ни материального, ни морального урона, даже кое-что выиграв, обеспечив безопасность Кубы. Целина. Споры о ней. Не ясно, стоило ли ее поднимать, особенно учитывая долгосрочную перспективу. Но урожай в нужный момент она дала. И задача поднять её вызвала энтузиазм молодежи  (способность умело сформулировать цели – важное качество для руководителя). Таким образом, думается, можно считать, что, при всех своих недостатках, Хрущев сделал немало хорошего.

 

    Но главная его заслуга, великая заслуга – разоблачение культа Сталина, закрытый доклад на ХХ съезде КПСС. В нем непосредственно говорилось не о системе, а о Сталине. Большинство приняло это за должное (многим даже сказанное показались кощунством, ненужным и опасным). Один лишь Тольятти, руководитель итальянской компартии, сформулировал вопрос: почему только о культе Сталина?

 

           773  При всем при том доклад сыграл в истории советской страны плодотворную роль, какими бы соображениями и целями Хрущев ни руководствовался. Освобождено большое количество политических заключенных. Созданы «тройки» по реабилитации (как ранее для осуждения). В делах часто не сохранилось даже материала, мотивировки решений. Только приговоры. Большинство заключенных погибло, но множество вернулось домой. Старый коммунист Шатуновская, которая провела много лет в лагерях, включенная в комиссию Шверника, созданную Хрущевым по «антипартийной группировке», возглавила огромную работу по сбору материала о жертвах сталинского режима. Она стала по сути главным участником комиссии. Шверник «возглавлял», Генеральный прокурор, Председатель КГБ и один из заведующих отделов ЦК присутствовали на заседаниях, а реальной работой руководила Шатуновская. Она утверждала, что с 1-го января 35 г. по 1 июля 41 г. (6,5 лет) было арестовано 19 миллионов 840 тыс. человек, расстреляно в тюрьмах 7 миллионов (по официальным сведениям, видимо, заниженным — ПР). Дело в 64-х увесистых томах (своего рода подробнейшая история Гулага) так и не было опубликовано. Суслов и Козлов уговорили Хрущева отложить публикацию на 15 лет. Дело потихоньку начали растаскивать, а после смещения в 64 г. Хрущева «выпотрошили до основания», под руководством Суслова. Сохранился нередко лишь перечень дел, а сами они исчезли. Шатуновскую отстранили от участия в Комиссии (нелады с Аджубеем), а работа последней постепенно была вообще свернута. Вся затея с Комиссией, разоблачение Сталина нужны были для укрепления позиций Хрущева, его авторитета, которые строились на противопоставлении Сталину. Но во многом Хрущев был искренним и, независимо от цели, его антисталинская деятельность сыграла положительную роль. Мрачная страница в жизни страны была перечеркнута. Начиналась оттепель. Так понимали происходящее многие, в первую очередь интеллигенция.

 

   Следует отметить, что кошмар возвращения сталинского деспотизма всегда присутствовал в сознании Хрущева. По его инициативе на ХХП съезде КПСС 30 октября 61 г. принято решение о выносе тела Сталина из мавзолея и захоронении у кремлевской стены, что и было исполнено в ночь с 31 октября на 1 ноября ( «Вторые похороны Сталина».См. «Аргументы и факты» N 48 29 октября, 2000). Поручено это дело было генералу Ник. Захарову, начальнику 9 управления КГБ, ведавшего охраной руководителей партии и правительства. По слухам, Хрущев приказал положить на гроб две железобетонные плиты, «чтоб встать он из гроба не мог» (Лермонтов — ПР), что вроде бы не сделано (см., например, «Аргументы и факты», N 48, 29 ноября, 2000 г.)

 

   Некоторая переориентация, но не коренное изменение происходит при Хрущеве и в области внешней политики. Еще весной 52 г. Сталин предлагал объединение Германии, такое, что она фактически попадала в зону СССР. Сохранялась ориентация на расширение Советского Союза, на завоевание Европы. Со времени правления Хрущева и до второй половины 80-x годов о расширении советской империи за счет захватов в Европе думать перестали. Главной задачей становятся предотвращение распада, сохранение завоеванного. Основания для подобных опасений у советских руководителей были. С 53 г. усиливаются волнения в странах «народной демократии» (смерть Сталина несколько уменьшила страх, который сдерживал их).    В мае 53 г. происходят волнения в ГДР, немного позже в Чехословакии, Польше, Румынии. Самые главные, пожалуй, –   летние волнения в 
        774
   Восточной Германии. 17 июня 53 г., вскоре после смерти Сталина, всеобщая забастовка и демонстрации в Берлине, других городах советской зоны. В основном выдвигались экономические требования, но постепенно они перерастали в политические. Требуют замены Вальтера Ульбрихта и др. Протестующие не ставили требований слияния Западной и Восточной Германии, не выдвигали лозунгов изменения системы, но настаивали на отставке правительства, проведения свободных выборов. Следовало бы договориться. Вместо этого советские войска подведены к границе с Западной Германией. Готовность начать войну. Советских войск в это время в Германии гораздо более, чем американских, союзных. Можно было многое себе позволить. В обострении обвиняли американцев, западные средства массовой информации. На самом деле все боялись СССР. Американцы опасались, что советские войска начнут наступление на Запад. Аденауер думал так же, страшился нарушения стабильности, распорядился не поддерживать демонстрантов. СССР, правда, тоже опасался, что американцы начнут наступать, захватят Восточный Берлин и всю Германию.

 

 После «наведения порядка» власти всячески преуменьшали значение происшедших событий. Позднее, по архивным документам, выяснилось, что волнения охватили около 700 городов, участвовало в них более миллиона человек. Десятки тысяч арестованы, около тысячи убиты и расстреляны. Некоторые советские солдаты и офицеры отказались стрелять в демонстрантов. Их обвинили в измене, многих расстреляли, похоронили в общей могиле. В начале 2000-х гг. не забывшие об этом немцы поставили на месте могилы памятник. В Германии на долгие десятилетия установился статус оккупированного государства. Возник он в 1945 г., при Сталине, после победы в Отечественной войне. Но, критикуя Сталина, Хрущев и не подумал отменять установленный им режим в Германии, в странах Восточной Европы. Более того, он укреплял его. Берлинская стена. Блокада Западного Берлина. Воздушный мост союзников.

 

   Но самыми значимыми оказались события в Венгрии в октябре 1956 г. На место Ракоши – сталинского ставленника приходит Имре Надь. Он не противник социализма, но хочет независимости от СССР. Решение о выходе из Варшавского договора. Восстание, которое подавлено советскими войсками. При помощи обмана арестовано всё венгерское руководство. Надь скрывается в Югославском посольстве. Ему дают обещание неприкосновенности, он покидает посольство, его сразу арестовывают и казнят. Кровопролитные бои в Будапеште. Танки. После расправы расстрелы, лагеря. Везде одна и та же картина. И вновь обвиняется Запад, буржуазная печать. Многие реабилитированы лишь в конце 80-х гг. Т.е. сразу же после смерти Сталина, именно при Хрущеве, в оккупированных СССР странах «народной демократии» начинается борьба за независимость и беспощадное военное подавление ее. Далее, уже не при нем, произойдут события в Чехословакии (68 г.), Афганистане (79 г.), Польше (80 г)..

 

    Не собирался Хрущев менять систему и внутри Советского Союза. Он хотел оставить незыблемыми все её существенные основы, но без Сталина, его кровавых злодеяний, его ближайших сподвижников. Их можно было критиковать сколько угодно. Такая критика даже поощрялась. Но не более. События в 62 г., в Новочеркасске. Администрация местного электровозостроительного завода в первой половине года несколько раз пересматривала нормы выработки. У многих рабочих заработная плата снизилась на 30 процентов. К этому добавилось решение                    
      775
   правительства о повышении цен на мясомолочные продукты. 1 июня рабочие стали собираться на заводском дворе и обсуждать это решение. Говорили о ненормальных условиях труда, об отсутствии техники безопасности, плохих бытовых условиях, низких заработках. По требованию рабочих к ним вышел директор завода. Ничего такого, что грозило бы взрывом. Но директор повел себя высокомерно, не умно. На жалобы рабочих он цинично ответил, совсем в стиле Марии Антуанетты: «Не хватает денег на хлеб – ешьте пирожки с ливером». Начался митинг. Возмущенные рабочие вышли на улицы города. Власти перепугались. На самом высшем уровне. В тот же день в Ростов прибыл член Президиума ЦК Кириленко. С бранью стал отчитывать командующего военным округом генерала Плиева и начальника политуправления генерала Иващенко за бездействие. Потребовал немедленно ввести войска в Новочеркасск для «пресечения хулиганства». Хрущев согласился с его предложением. В Новочеркасск прилетели члены Президиума ЦК Микоян, Козлов, Шелепин, Полянский, руководители центральных органов КГБ, командования внутренними войсками МВД. К городу подтягивались воинские части, силы внутренних войск. На следующее утро требование строителей электровозов поддержали рабочие завода нефтяного оборудования, других предприятий города. Колонна людей двинулась к центру. Безоружное, мирное шествие, с красными флагами, портретами Ленина, цветами. Много детей и женщин. Когда демонстранты были примерно в 4-5 километрах от здания горкома партии, находившиеся там Козлов, Кириленко, Микоян доложили Хрущеву об обстановке и попросили разрешения на применение силы. Получили такое разрешение. Демонстранты подошли к зданию. Начался митинг. Требовали снижения цен на продукты, повышения зарплаты. В ответ – выстрелы. 20 человек убито на месте, в том числе две женщины. В больнице оказались 87 человек. Позднее трое из них умерли. Массовые аресты «зачинщиков». Опять танки. Тракторист Катков, не совсем трезвый, выбежал на улицу «в одних трусах»  это отражено в протоколе допроса) и закричал: «О Боже, и эти идут удовлетворять просьбы трудящихся!» (формула «по просьбе трудящихся» стала штампом). В приговоре сказано: «находясь около своего дома, злостно препятствовал продвижению военных машин, направляющихся для охраны завода, допускал при этом враждебные, клеветнические выкрики». Всего осуждено 116 человек. Из них семь приговорено к расстрелу. Многие получили от 10 до 15 лет лишения свободы. Власти изо всех сил старались скрыть происшедшее. Трупы тайком захоронили в разных местах Ростовской области. В газетах не появилось ни слова о событиях в Новочеркасске. Только газета «Правда» 6 июня, упомянув об этом городе, сообщила, что там «трудящиеся правильно оценили повышение закупочных и розничных цен на мясо и масло» (Як259-61). Откровенный цинизм? Или черный юмор, вряд ли предвидимый редакцией? Позднее ходили какие-то неопределенные слухи о волнениях на юге Украины, об эшелонах высылаемых и пр. И нельзя сказать в данном случае, что виноват какой-нибудь «стрелочник»: решение принималось на самом высоком уровне.

 

  Несколько в сторону. О неприятных известиях вообще не любят сообщать. Нигде и никогда. Но в Советском Союзе (да и в постсоветской России) эта нелюбовь проявляется особенно отчетливо. Один из примеров такого нежелания говорить правду, заменить ее благополучным мифом связан с известиями о космонавтике. Возникновение мифа относится к началу шестидесятых годов, поэтому правомерно
          776
    говорить о нем в главе о Хрущеве, хотя и позднее миф о советской космонавтике, ее успехах продолжал существовать и развиваться. В этой сфере происходила острая борьба за первенство между СССР и Америкой. Обе страны были в высшей степени заинтересованы в успехах освоения космоса, тем более, что речь шла и о создании межконтинентальных ракет, способных нести ядерные заряды.12 апреля 61 г. мир облетело сообщение о том, что в космос успешно запущен советский космический корабль, с человеком на борту, Юрием Гагариным. Полет продолжался 108 минут, Гагарин облетел земной шар и благополучно преземлился. Этот день стал Днем космонавтики, а имя Гагарина – бессмертным именем. Советские люди имели все основания гордиться своими успехами в освоении космоса. Космонавты стали подлинными героями, не только своей страны. Словечко Гагарина «Поехали!» приобрело по заслуге всемирную известность. Затем начались многочисленные полеты советских космонавтов и американских астронавтов. Но первыми были советские. Естественно, испытательные полеты спутников проводились вначале без людей. Первый советский спутник пробыл в космосе с 4 октября 57 г. до 4 января 58 г. Спутник весил 83.6 кг., сделал 1400 оборотов вокруг земли. Потом стали запускаться на орбиту космические корабли с живыми существами, с собаками Америке с обезьянами).


  Но была и другая сторона, которой власти касаться не хотели, а обычные люди не знали. Имелись сбои. Происходили аварии.Собаки гибли (известно стало не о всех; знали о Белке и Стрелке. Злопыхатели острили: – чем отличается космический корабль от СССР? –На нем собачья жизнь уже закончилась; но были еще Пчелка и Мушка, сгоревшие вместе с кораблем, Дамка и Красавка, не вернувшиеся на землю; см. статью о собаках-космонавтах).Затем дошла очередь до людей. Огромные победы, о которых твердили все средства массовой информации. И неудачи, жертвы, о которых, как правило, молчали. Уже с полетом Гагарина  далеко не все проходило так гладко, как сообщалось.11 октября 60 г. Совет Министров принял решение о старте в декабре, но накануне старта на Байконуре, 24 октября 60 г., произошла трагедия: на старте взорвалась другая, военная ракета, полностью заправленная топливом.


Более 120 тонн горючего. Страшный пожар. Погибло 268 человек, среди них Главный маршал артиллерии М.И.Неделин, чуть ли не единственный из крупных военных специалистов, профессионально разбиравшихся в ракетах. Он находился на стартовой площадке, недалеко от ракеты. Позднее выяснилось, что при подготовке ракеты обнаружился целый ряд недостатков, но их устранение потребовало бы много времени. Заместитель Главного конструктора возражал против пуска. Но решили рискнуть. Лишь через сорок лет начали выясняться подробности, далеко не все. Как всегда, преуменьшалось количество жертв 2004 году называлось явно заниженное число погибших, 92 человека). Полет Гагарина пришлось перенсти на апрель следующего года. Но и к этому моменту многое, нужное для успешнего старта, не успели подготовить. Нужно было торопиться. На 2 мая 61 г. был запланирован космический старт американцев. Следовало опередить их. Решение о старте оказалось связано с большим риском для жизни. Готовность корабля и ракеты составляла 50% на 50%. Из шести подготовительных к полету человека стартов три закончились неудачно мае, сентябре, декабре 60 г.). Погибли животные, находящиеся на кораблях. Один из кораблей не смог приземлится, ушел в космос, другой направился на трриторию Китая, отклонившись от курса, и его пришлось
          777  взорвать, третий оказался на дне Аральского моря. В процессе испытаний, на земле, в сурдокамере, погиб самый молодой из кандидатов в космонавты, Валентин Бондарев. Но последние испытания прошли успешно. И принято решение: лететь. Никто из врачей не подписался под заключением, что космонавт вернется живым. Хотели заменить Гагарина, отца двух дочерей, бездетным Титовым. Но отказались от этой мысли. Гагарина поддерживал Королев, сам принимавший у него экзамен . Помимо прочего, Гагарин был небольшого роста и мало весил. Да и при этом он едва помещался в тесном и неудобном отсеке. Наибольший риск представлял старт. Схема предусматривала меры спасения космонавта во всех случаях, кроме первых двадцати секунд полета: при катапультировании не успевал раскрыться парашют. Предполагалась «Система аварийного спасения» при старте: 4 здоровенных парня с нейлоновой сеткой должны были поймать в нее космонавта. К счастью, «Системой…» не потребовалось воспользоваться. В последние минуты не сработал датчик показателей герметичности корабля. Пришлось перевинчивать 32 болта крышки люка. Вместо цифры «5» (благополучно) на табло появилась цифра «3» (авария на корабле). Но всё же корабль чудом взлетел, хотя неполадки продолжались. Слишком быстрое вращение кабины при отделении третей ступени ракеты. Длительный отказ отделиться агрегатного отсека, который мог сжечь корабль. Заклинился клапан скафандра (что грозило удушьем). Беспорядочное кувыркание при спуске.. На разные случаи были подготовлены три разных сообщения к народу, одно из них – если космонавт погибнет (замолчать в данном случае полет было невозможно). Но всё окончилось удачно. Гагарин приземлился. Американцев обогнали. А победителей не судят. На этот раз обошлось.

 

  Но риск не оправдался при полете космонавта Владимира Комарова. Как выяснилось через много лет план был масштабный, приуроченный к празднику Первого мая, Дню международной солидарности трудящихся. Комаров должен был взлететь один на трехместном «Союзе» 24 апреля 67 г. На следующий день должны стартовать Быковский, Елисеев и Трунов. Предполагалось, что они состыкуются с кораблем Комарова и Елисеев и Трунов перейдут на него. Но с самого начала полета возникли серьезные сложности, корабль Комарова перестал слушаться управления. Опытный пилот, Комаров, преодолел их, но при посадке произошло скручиванье строп парашюта, что и стало причиной его гибели. В свидетельстве о причине смерти сказано: «обширные ожоги тела». Детали смерти не сообщили даже семье: никак не объяснили, – говорила через много лет дочь, – в первые годы после катастрофы мать приглашали в Кремль, там она по крупицам узнавала подробности катастрофы. Академик Д. Черток, один из разработчиков проекта, признавался: «Это наша ошибка <…> Не доработали ''Союз'' до нужной надежности. При приземлении систему отстрела и вытяжки парашюта».

 

  30 июня 71 г. погибли Г.Добровольский, В. Волков и В.Пацаев (разгерметизирова- лась кабина). Чуть не закончился гибелью другой запуск, 5 апреля 75 г.: при спуске корабль занесло совсем не туда, куда было запланировано, забросило на Алтай, почти в пропасть; хорошо, что он зацепился за деревья на краю обрыва. Катастрофой закончилась попытка запустить на орбиту вторую женщину-космонавта в 63 г. 23 марта 61 г. на испытаниях в барокамере погиб самый молодой космонавт В. Бондарев, намечавшийся кандидатом полета на Луну (отмененного). На приказе министра обороны (обеспечить семью погибшего Бондарева Валентина) стоит гриф: «Секретно». В сущности всё, что касалось неудач в космонавтике было
           778
  секретным. Многие сведения начали публиковаться лишь в ХХ1 веке, некоторые в наши дни, в 2007 г. После гибели «Аполлона» американцы опубликовали сведения о жертвах в советской космонавтике: по их данным в 67 г. погибло 5 советских космонавтов в космосе и 6 на земле. Сведения, вероятно, преувеличенные (чтобы ослабить впечатление от гибели своего космического корабля). Но жертвы, конечно, и на самом деле были. В 71 г. американские астронавты оставили на Луне мемориальную табличку с именами погибших: американских и советских (астро и космо- навтов). Насколько полон список советских – неизвестно. Ясно только, что число их больше, чем было официально объявлено. Во всяком случае, когда американский исследователь М.Кассутт попросил дать сведения о погибших в 60 – 75 гг. советских космонавтах, ему было решительно отказано.

 

  Не мало жертв оказалось и у американцев. В 67 г. возник пожар на «Аполлоне» (погибло 3 человека), в 81 г. взрыв «Челленджера» при взлете (погибло7 человек), в

2003 г. за 16 минут до посадки разгерметизировалась кабина Шатла «Колумбия»

(погибло 7 человек). Были, вероятно, и другие жертвы. Но имелись и существенные отличия:  «обыкновенного американца» о сроках полетов СМИ извещали зарание, происходящее во время их не держалось в тайне, сроки их не планировались в связи с днями памятных дат (за рубежом не без оснований утверждали, что некоторые советские полеты «были проведены почти исключительно в пропагандистских целях»), при нужде полеты откладывались, иногда по несколько раз, о безопасности астронавтов заботились неизмеримо больше.

 

   И все же и советские космонавты, и американские астронавты сообща внесли славную, героическую страницу в завоевание космоса. После Гагарина, который оказался первым, в космосе побывали более 430 человек, из 32 стран. Но больше всего – советских. Им принадлежат рекорды по ряду показателей: С.Авдеев дольше всех пробыл в космосе (737 суток 14 часов), В.Поляков стал чемпионом по длительности одного полета (437 суток 17 часов, на станции «Мир»). Всего ее посетили 105 советских космонавтов (на пять больше, чем американцев). А вот по выходу в открытый космос американцы опередили советских (109 человек). И те, и другие намечают космические проекты, иногда фантастические. Американцы планируют к 2015 г. основать базу на Луне, а после 2020 г. начать готовить экспедицию на Марс. Россия объявила, что будет участвовать в экспедициях на луну и на Марс. Когда-то Советский Союз считал, что экспедицию на Марс он организует в 2005 г. Еще в 70-е годы в СССР обсуждался проект летающей тарелки, которая долетит д Нью-йорка за 50 минут, до Токио – за 53, до Сиднея за один час. Частные российские компании обсуждали проект полета на Марс в 2009 году. Предполагалось, что путь до Марса займет три года, что корабль будет состоять из двух жилых модулей, а третий, запасной, будет надувным, с оранжереей, замкнутой системой жизнеобеспечения. Корабль должен собирается на орбите, на высоте 500 км.; на нем будет огромный марсоход. Экипаж формировать лучше из женщин. Фантастика, даже не научная. Но обсуждалась всерьез. Под впечатлением первых полетов космонавтов. И все для мира на земле. Даже орбитальная станция называлась «Мир». Сейчас работает международная орбитальная станция. Обсуждения масштабных космических планов как-то   приутихли. Зато о создании самых-самых современных и совершенных ядерных ракетных систем Россия в последнее время сообщает довольно регулярно.

 

           779   Вернемся к «оттепели» (по названию повести Пановой). Она всё же в хрущевское время наступила. Разрешено то, о чем ранее и думать не смели. Напечатаны роман Солженицына «Один день Ивана Денисовича», его рассказы. Увидели свет роман Дудинцова «Не хлебом единым», повесть Казакевича «Звезда», многое другое. Выходят произведения, прежде запрещенные цензурой (например, в 62 году напечатан сборник пьес Булгакова). Сам Хрущев – инициатор публикации «Ивана Денисовича». Это сразу превратило повесть в некий официальный эталон, определяющий направление литературной политики новой власти. Ощущение интеллигенции, что «лед тронулся». Вечера поэзии в Политехническом музее: Евтушенко, Вознесенский, Окуджава, Ахмадулина и др. Выступление Дудинцева в Ленинградском университете, полное веры в будущее, оптимизма. Такой оптимизм разделяли очень многие. Он отразился, например, во многих стихотворениях Б.Слуцкого ( «я еще эту книгу без поправок издам»). Но ощущаются и опасения: не исключена возможность возрождения сталинизма. Как пример, – «Ночной смотр»  Галича:

 

                 …Утро родины нашей розовое,

                Позывные бегут, попискивая.

                Во-свояси уходит бронзовый,

                Но лежат, притаившись, гипсовые.

               Пусть изранены, изувечены,

               Но и в прахе хранят обличие.

               Им бы, гипсовым, человечины,

               Они вновь обретут величие.

              И будут бить барабаны: трам, трам, трам!

 

      Все же даже здесь общий тон не мрачный:  «утро родины нашей розовое». Не предсказание, а предупреждение.

     Реабилитация многих репрессированных писателей, деятелей искусства, культуры. Письмо секретаря ССП А.Суркова в ЦК КПСС. 16 декабря 55 г. (того же Суркова, который недавно писал о необходимости освобождения от еврейских писателей). Секретно. О реабилитации таких писателей, о том, что поступают запросы: как обстоят дела с их литературным наследством. По словам Суркова, еврейских писателей было довольно много, они печатались на еврейском языке, переводились на русский, выходили еврейские периодические издания, альманахи. Сурков называет наиболее талантливых: Маркиш, Фефер, Квитко и другие; примерно с 50-го года большинство изданий на еврейском языке «прекратили существование. Перестали существовать и еврейские театры»; за последние 5 лет произведения еврейских писателей на еврейском языке вообще не появлялись; их переводы на русский и другие языки народов СССР свелись к минимуму; перед ССП в последние годы «вставали и другие вопросы, связанные с судьбой некоторых других национальных литератур». По словам Суркова, после репрессивных действий во время Отечественной войны «фактически перестали существовать национальные писательские группы немцев Поволжья, чеченцев, ингушей, балкарцев, крымских татар»; «все члены Союза писателей, принадлежащие к этим национальностям, были одновременно исключены из Союза». Сурков уже признает, что произведения реабилитированных еврейских писателей, «имеющие общесоюзное идейно-
           780
  художественное значение, необходимо издавать в переводах на русский и другие языки на общих основаниях». Но ему и Секретариату Правления Союза Писателей непонятен вопрос о судьбе еврейской литературы и других литератур, «репрессированных в военное время национальностей» как литератур «национальных» (жирный шрифт текста — ПР). Поэтому Секретариат Союза Писателей ставит эти вопросы перед ЦК КПСС и просит указаний и советов, как их решать. ЦК разрешил издавать ряд книг классической и современной еврейской литературы в издательстве «Советский писатель» на еврейском языке (Бох120-21,609).
 

Все подобные изменения рождали надежды, как оказалось позднее, не оправданные. Беда многих писателей заключалась в том, что они потеряли осторожность, восприняли признаки «оттепели», доклад Хрущева на ХХ съезде партии о культе личности Сталина и т. п. как отрицание прежней системы, возможность говорить правду. Свое отношение к существующему они посчитали соответствующим новой партийной линии. И в русле такого понимания они создавали свои произведения, которые, как и в прежние времена, вызывали неодобрение властей, цензурные запреты, «проработку» авторов ( «1941, 22 июня» Некрича, «Теркин на том свете» Твардовского, «Жизнь и судьба» Вас. Гроссмана, «Доктор Живаго» Пастернака).

 

      А власть цензуру отменять и даже облегчать вовсе не собиралась. Да и вообще оттепель оказалась понятием весьма относительным. В свое время Чернышевский писал о подобных явлениях в романе «Пролог»: «Весь образованный Петербург восхищался началoм своей весны. Вот уже третий день погода стояла не очень холодная, не совсем пасмурная; иной час даже казалось, будто хочет проясниться. Как же не восхищался бы образованный Петербург? Он был прав, если судить его чувство по петербургским понятиям о весне. Но, восхищаясь весною, он продолжал жить по-зимнему, за двойными рамами. И в этом он был прав». Многие же советские писатели в хрущевское время поверили, что и на самом деле наступает весна. И сразу же были наказаны за эту веру. Власти проводят ряд довольно суровых цензурных мероприятий, подтверждая, что многие партийные идеологические постановления сталинского периода продолжают действовать. В частности о журналах «Звезда» и «Ленинград». 5 мая 54 г. в Ленинграде состоялась встреча делегации английских студентов с группой советских писателей. О встрече сообщалось в особой Записке Ленинградского обкома от 27 мая. Беседа продолжалась 3.5 часа. Студенты задавали вопросы, «носившие провокационный характер». Например: «почему не издают Достоевского?» На все вопросы «даны четкие и правильные ответы». В частности, студентам показали том Достоевского, изданный недавно в СССР.

 

   По просьбе студентов на встречу пригласили Зощенко и Ахматову. Зощенко недавно, 23июня 53 г., заново приняли в Союз писателей, не восстановили, а именно приняли. Видимо, надеялись, что он усвоил данный ему «урок» и будет вести себя «как надо». Зощенко же, вероятно, в какой-то степени верил, что после смерти Сталина обстановка начинает меняться. Ахматова же таких иллюзий не имела. Им задали вопрос об отношении к постановлению августа 46 г. Ахматова лаконично ответила, что постановление правильное, как и критика в ее адрес: «Так я поняла раньше. Понимаю и теперь». Зощенко попытался объясниться. Он говорил, что с критикой Жданова был не согласный, о чем писал Сталину; «потом путано
    781        объяснял, почему не согласен»; говорил о том, что ныне вновь стоит вопрос о сатире: она нужна, но ею следует «пользоваться осторожно». И добавил: буду вновь писать, как велит мне совесть. В Записке отмечается: Зощенко аплодировали, Ахматовой – нет. На вопрос одного из писателей: «почему?» студенты ответили, что сказанное Ахматовой неприемлемо для них и им не импонирует. В записке идет речь и о партийном собрании Ленинградских писателей, которое осудило выступление Зощенко. Сообщалось, что организаторы встречи отнеслись к подготовке ее безответственно, что она не была согласована с обкомом партии и что даны установки установить более строгий контроль за встречами с иностранными делегациями. Сам Зощенко  позднее оправдывался: я не мог сказать, что я трус, пройдоха; я дважды воевал на фронте, у меня 5 боевых орденов, я добровольцем вступил в Красную армию. Оправдания были тщетны. Хрущев взбеленился. Новый раунд проработок и ругани писателя. На партийном собрании ленинградских литераторов выступление Зощенко названо антипатриотическим. Принято решение: «Факты последнего времени свидетельствуют, что М.Зощенко скрывал свое истинное отношение к этому постановлению и продолжает отстаивать свою гнилую позицию» (Гром579). Зощенко тяжело переживал происходящее, «почти перестал есть, боялся, что его отравят, ходил с палочкой, сгорбленный, худой, изможденный, еле-еле перебирая ногами, „с потухшими глазами, со страдальческим выражением лица, отрезанный от всего мира, растоптанный…Теперь это труп, заключенный в гроб“  (Гром580, ссылка на дневник К.Чуковского). Всё же дотянул до 58 г. (умер 22 июля). После смерти нашли более 150 его произведений, не входивших в сборники. Часть из них вообще никогда не печаталась. Не добили при Сталине, добили при Хрущеве. По словам писателя Л. Пантелеева, „гражданскую панихиду провели на рысях“. Такова она – хрущевская оттепель.

   Но это о прошедшем, о событиях, начавшихся при Сталине.. А было и о современном. Прежде всего о „Новом мире“ Твардовского, об его поэме „Теркин на том свете“. Написана поэма как раз под влиянием надежд на Хрущева, на то, что при нем можно говорить правду. Но не тут-то было. В самом начале правления Хрущева (ведь он укрепился во власти не сразу после смерти Сталина), 23 июля 54 г., под грифом „Совершенно секретно“ выходит постановление Секретариата ЦК КПСС „Об ошибках журнала „Новый мир“ .т. Шаталин, Поспелов, Хрущев)“, с шестью приложениями. ЦК отмечает, что редакция „Нового мира“„допустила в своей работе серьезные политические ошибки“; в журнале опубликован ряд статей, „содержащих неправильные и вредные тенденции“ .Померанцева, М.Лифшица, Ф.Абрамова, М.Щеглова). Но главная суть – в Твардовском. В постановлении указывается, что он и его заместители готовили к опубликованию поэму „Теркин на том свете“, «в которой содержатся клеветнические выпады против советского общества»; в журнале «наметилась линия, противоречащая указаниям партии в области литературы».

   Попутно критикуется и руководство Союза писателей, которое по сути не занималось вопросами идейного направления журнала «Новый мир». Здесь же высказываются общие требования, ставящиеся партией перед литературой: «Союз советских писателей призван систематически и своевременно бороться с отклонениями от принципов социалистического реализма, с попытками увести советскую литературу в сторону от жизни и борьбы советского народа, от актуальных вопросов политики партии и советского государства, бороться с        
   782
попытками культивировать упадочные настроения, давать отпор тенденциям огульного, нигилистического охаивания всего положительного, что сделано советской литературой». В постановлении содержится призыв к писателям-коммунистам бороться за новый подъем советской литературы, за линию партии в литературе, особенно перед предстоящим Вторым Всесоюзным съездом советских писателей. И резолюция: ЦК КПСС постановил: «1. Осудить неправильную линию журнала „Новый мир“<…> а также идейно-порочную и политически вредную поэму А.Твардовского ''Теркин на том свете''. 2.Освободить т. Твардовского А. Т. от обязанностей главного редактора журнала ''Новый мир'' и утвердить главным редактором этого журнала т. Симонова К. М.. 3. Рекомендовать президиуму Союза советских писателей СССР обсудить ошибки журнала „Новый мир“ и принять развернутое решение по данному вопросу» (Бох 106-8, 608). Твардовский был назначен редактором «Нового мира» в последние годы правления Сталина. Он сменил К.Симонова в 50-м году. А в 54-м г., во время хрущевской «оттепели», его сменили.

 

    Постановление сопровождалось приложениями, относящимися в основном ко второй половине 54 г., Первое из них – письмо Твардовского Хрущеву от 10 июня 53 г. (еще до постановления). Просьба изменить формулировку в его партийном деле (там написано, что его родители из кулаков). Твардовский подробно мотивирует свою просьбу: его отец – крестьянин – кузнец; о нем писатель рассказывал при приеме в партию в 38 г.; с 28 г. Твардовский живет не с родителями; он пишет о разнобое, связанном с вопросом об его происхождении: в статьях, изданиях, учебниках указывается – сын крестьянина, а в партийном документе – из кулаков. Приведенное письмо – тоже свидетельство веры, что обстановка изменилась.

 

       Приложение 2-е. Письмо секретаря Смоленского обкома партии секретарю Московского горкома Фурцевой от 9 июня 54 г.: проверка установила, что отец Твардовского из семьи крестьян. Приводится ряд сведений, подтверждающих это, но сообщается, что в 29-30 гг. отец Твардовского раскулачен и выслан. Возвращен в 36-7 гг., работал по найму кузнецом в колхозах, последние годы жил в Смоленске, а затем у сына в Москве, где и умер в 49 г. В итоге делается вывод: «Судя по материалам проверки, хозяйство Твардовского Т. Г. было не кулацким, а крепким середняцким хозяйством, удовлетворявшим личные потребности семьи». Сам Твардовский-сын с 14 лет жил в Смоленске, работал в типографии и с тех пор «в семью отца не возвращался» (Бох110-11). Справка весьма благожелательная: видно, что секретарь Смоленского обкома партии П. Доронин, подписавший ее, поддерживал просьбу Твардовского -ПР).

       Приложение 3-е. Письмо Твардовского от 10 июня 54 г. в Президиум ЦК КПСС. Уже начинается «проработка» «Нового мира» и его редактора, но решение еще не принято. Поэтому письмо написано дипломатично, в нем содержится некоторая лесть «властям предержащим», оправдания, но и защита определенных принципов. Твардовский пишет о том, что члены редколлегии «Нового мира» – коммунисты на днях обратились к секретарю ЦК П.Н.Поспелову. Состоялась беседа. Предметом ее были два вопроса: работа критико-библиографического отдела журнала и рукопись поэмы «Теркин на том свете». Поспелов сказал, что эти вопросы будут окончательно рассмотрены на Президиуме ЦК. Поэтому Твардовский доводит до сведения членов Президиума следующее: 1. Статьи «Об искренности в литературе», о «Дневнике» Мариэтты Шагинян, о послевоенной прозе, посвященной колхозной тематике, о 
          783   «Русском лесе» Леонова нельзя рассматривать как некую «линию» «Нового мира», притом вредную. Никакой линии, кроме стремления работать в духе известных указаний партии по вопросам литературы, у журнала «нет и быть не может». Твардовский напоминает про указания партии «о необходимости развертывания смелой критики наших недостатков, в том числе и недостатков литературы». Он пишет об огромном впечатлении, которое производит на него царящий на последних пленумах ЦК дух и тон «прямой и бесстрашной критики недостатков, нетерпимости к приукрашиванию действительности». Именно в этом направлении «я старался направить работу журнала <…> видел и вижу в этом свою прямую задачу коммуниста-литератора…». Твардовский признает, что «у меня и у моих товарищей могли быть ошибки и упущения», но он не согласен признать вредным направление «Нового мира». Попутно упоминает он и о редакционной статье, снятой из шестого номера по распоряжению Отдела литературы ЦК КПСС, намекая на то, что сделано это напрасно.

 

    Довольно много места в письме занимают соображения о поэме «Теркин на том свете» и о беседе с Поспеловым. По мнению Твардовского, только по какому-то   предубеждению поэма охарактеризована Поспеловым как «пасквиль на советскую действительность», как «вещь клеветническая»: «я должен сказать, что решительно не согласен с характеристикой ее идейно-политической сущности, данной тов. П.Ч. Поспеловым». На самом деле  пафос поэмы в жизнеутверждающем осмеянии «всяческой мертвечины» (цитата из Маяковского - ПР), бюрократизма, казенщины, рутины, «мешающих нам, затрудняющих наше победное продвижение вперед». Форма условного сгущения, концентрации черт бюрократизма, по словам Твардовского, правомерна: ею пользовались великие сатирики, которым он следовал. Поэт допускает, что не все ему удалось, какие-то стороны нуждаются в уточнении, отдельные строчки звучат неверно. Но он глубоко убежден, что при доработке, поэма принесла бы пользу советскому народу и государству.

 

  Хвалебный абзац о партии. Без этого не обойтись: «Перо мое <…> принадлежит партии, ведущей народ к коммунизму. Партии я обязан счастьем моего литературного призвания. Всему, что я могу в меру моих сил, научила меня она. С именем партии я связываю всё лучшее, разумное, правдивое и прекрасное на свете, ради чего стоит жить и трудиться…». Твардовский, обращаясь к таким высокопарным словам, не лицемерил; он и на самом деле писал о том, что думал; он верил, что партия действительно стала бороться с мертвечиной. Может быть, из тактических соображений несколько сгустил свои эмоции, но во всяком случае не лгал

 

      А затем следовало конечное обобщение письма: обдумав всё, связанное с 2-дневной беседой с Поспеловым, «с полной ответственностью <…> могу сказать, что малая продуктивность этой беседы определяется „проработочным“ ее характером. Были предъявлены грозные обвинения по поводу действий и поступков, которые, как я ожидал, заслуживали бы поддержки и одобрения, а наши возражения и разъяснения по существу дела звучали всуе. Не согласен немедленно признать себя виновным – значит, ты себя ведешь не по-партийному, значит, будешь наказан. Но чего стоят такие ''автоматические'' признания ошибок, которые делаются или из страха быть наказанным, или просто по инерции: обвинен – признавай вину, есть она или нет в действительности. Менее всего, конечно, мог я ожидать, что такой характер примет рассмотрение важных литературных вопросов в столь высокой
         784  инстанции». Твардовский еще, видимо, не исключает, что высокий партийный орган, Президиум ЦК, сможет решить эти вопросы «по всей справедливости» и просит это сделать, но он проходит хорошую школу.

 

          4-е приложение – короткое обращение Твардовского к Хрущеву. 16 июля 54 г. Перед самым заседанием Секретариата ЦК. Просьба о приеме по обсуждаемым вопросам: «речь идет не только о моей личной литературной судьбе, но и об общих принципиальных делах советской литературы» (пометка, что Хрущев принял Твардовского и имел с ним беседу). Всё, приведенное выше, написано и отправлено до постановления ЦК от 23 июля, где осужден «Новый мир», Твардовский отстранен от редактирования и подвергнута критике поэма «Теркин на том свете». Напомним, что постановление подписал и Хрущев. Попытки Твардовского объясниться с ним, с другими партийными руководителями ничего не изменили. Существенную роль, видимо, сыграл Поспелов. Постановление вынесено в духе его обвинений.


 Затем  следуют приложения 5-е и 6-е, написанные уже после постановления, в сентябре и ноябре 54 г. В 5-м содержится выписка из протокола заседания бюро Краснопресненского райкома партии гор. Москвы от 10 сентября 54 г. о замене Твардовскому партбилета. В выписке приводятся сведения о биографии Твардовского, о том, что он трижды лауреат Сталинской премии, что семья его была раскулачена и высылалась на Урал, что отец использовал в хозяйстве наемную рабочую силу. И решение: «в просьбе об изменении записи в учетной карточке о социальном положении родителей после 1917 года отказать». Выписка подписана секретарем райкома (фамилия не названа) (Бох114-15). В кратком 6-м приложении – сопроводительная запись Московского городского комитета партии, посылающего в ЦК КПСС выписку из протокола бюро Краснопресненского райкома, с резолюцией: «МГК КПСС считает, что вопрос решен правильно». Подпись: Секретарь МГК КПСС Е.Фурцева. И помета: Тов. Хрущеву доложено (Бох.115). Решение вполне закономерно. Каким бы ни было в действительности социальное происхождение Твардовского, его поведение в момент разбора заявления не заслуживало просимой милости. Не случайно два совершенно разных вопроса – изменение формулировки в партбилете и редактирование «Нового мира», создание поэмы «Теркин на том свете» –  рассматриваются в ЦК как одно дело. В решении вопроса принимал непосредственное участие Хрущев и близкая ему Фурцева. Поэма «Теркин на том свете»  была напечатана лишь в 1963 г., еще при Хрущеве (сменил гнев на милость), сперва в «Известиях» (17 августа), затем в «Новом мире» (№    8), но в последующие годы она почти не переиздавалась и не упоминалась в работах о творчестве поэта.

 

        В 56 г. начинается история с романом Пастернака «Доктор Живаго». В четвертой главе мы говорили о поэте в тридцатые годы и в период войны. Здесь мы остановимся на событиях, связанных с Пастернаком, после ее окончания и во время правления Хрущева. Победы советских войск под Сталинградом, на Курской дуге, наступление в Белоруссии вызвали радостное ощущение близости окончательного поражения противника. Это ощущение отчетливо отразилось в очерке Пастернака «Поездка в армию». Он начинается словами: «С недавнего времени нами все больше завладевает ход и логика нашей чудесной победы. С каждым днем все яснее ее всеобъединяющая красота и сила…Победил весь народ, всеми своими слоями, и радостями, и горестями, и мечтами, и мыслями. Победило разнообразье» (579). Надежды на конец всемирной вражды и начало свободного существования – общее восприятие эпохи – характерно и для Пастернака. Именно с ними, как                
    785
  художественное воплощение этих надежд, связывал Пастернак замысел романа «Доктор Живаго», который он начал писать зимой 1945/46 года (580).

   Радостные ожидания вовсе не означали примирения с руководством Союза писателей, которое продолжало нападки на поэта. Отмечая в одном из писем о небывалом и чудодейственном упрощении и облегчении своей внутренней жизни, Пастернак сообщает об усложнении жизни внешней: «Не только никаких Тихоновых и большинства Союза нет для меня и я их отрицаю, но я не упускаю случая открыто и публично об этом заявлять» (581). 14 августа 46 г. в газетах появилось Постановление о журналах «Звезда» и «Ленинград». Хотя непосредственно Пастернака оно не касалось, Фадеев воспользовался им, чтобы обвинить поэта в отрыве от народа.. Выступая на президиуме правления Союза писателей 4 сентября, Фадеев предупредил, что не нужно проявлять «угодничество» к поэту, не признающему «нашей идеологии», который отказался участвовать своим творчеством в прошедшей войне, ушел «в переводы от актуальной поэзии в дни войны». По воспоминаниям, некоторые друзья советовали Пастернаку выступить в печати с осуждением Ахматовой. Он отказался это сделать. Как раз тогда стало известно, что Пастернака в первый раз выдвинули на Нобелевскую премий, что усилило вражду к нему его недругов (585)

  Работа над романом продолжалась. Пастернак начал читать отрывки из него у разных своих знакомых. А нападки усиливались. А. Сурков в большой статье  «О поэзии Б. Пастернака», напечатанной 21 марта 47 г. в газете «Культура и жизнь», резко критиковал «скудные духовные ресурсы» поэта, неспособные «породить большую поэзию». Как пример отрешенности Пастернака от «общественных человеческих эмоций» Сурков приводил строку, неверно прочитанную, из стихотворения 1917 г. (595).

 

     Весной 48 г. ожидался выход сборника Пастернака «Избранное» в издательстве «Советский писатель». Но как раз 10-го февраля 48 г. вышло Постановление об опере «Великая дружба». Им тоже воспользовались для сведения счетов с Пастернаком. На собрании писателей, посвященному этому постановлению, А.Сурков «остановился и на индивидуалистическом творчестве Б. Пастернака, восхваляемом на все лады зарубежными эстетами». А в апрельском номере журнала «Октябрь» напечатана статья Н. Маслина «Маяковский и наша современность». В ней Пастернак обвинялся в том, что он приносит в жертву форме «любое содержание, не исключая разума и совести», что он превратил искусство в каталог «субъективных ощущений». Маслин делал вывод, что творчество Пастернака «нанесло серьезный ущерб советской поэзии». Положения статьи Маслина были повторены Б.Яковлевым в журнале «Новый мир». В итоге отпечатанный тираж «Избранного» не поступил в продажу и был уничтожен (596 -97).

     Враждебность противников Пастернака усугублялась тем, что его кандидатура, начиная с 46 г., каждый раз выдвигалась на Нобелевскую премию и интерес на Западе к его творчеству рос (602). Тем не менее Пастернака все же печатали. Так двухтомник его произведений, пролежавший в издательстве «Искусство» три года, был пущен в производство, хотя в него и не включили статью «Заметки к переводам шекспировских драм» (597).

 

  Смерть Сталина вселяла новые надежды. Стали возвращаться арестованные, прекратилось, по словам Пастернака, «вседневное и повальное исчезновение имен и личностей» (617). Весной 1954 г. в апрельском номере журнала «Знамя» напечатаны
          786   10 стихотворений из «Доктора Живаго». Публикация сопровождалась подписанным автором анонсом: «Роман предположительно будет дописан летом. Он охватывает время от 1903 до 1929 года, с эпилогом, относящимся к Великой Отечественной войне. Герой – Юрий Андреевич Живаго, врач, мыслящий, с поисками, творческой и художественной складки, умирает в 1929 году. После него остаются записки и среди других бумаг написанные в молодые годы, отделанные стихи, часть которых здесь предлагается и которые в совокупности составят последнюю, заключительную главу романа» (620-21).

 

   Публикация стихов и сообщение о близком окончании романа имела важное значение для Пастернака. Это была первая печатная заявка о романе, извещение о том, что он скоро будет завершен и издан. Особого шума заявка не вызвала. На нее откликнулся К.Симонов, отметивший в статье «Человек в поэзии» большую формальную простоту и доступность новых стихов, но и то, что «в понимании людей и времени Пастернак не продвинулся вперед» и современности в его стихах «вновь не видно». Делался вывод, что ранее Пастернак «проявлял себя человеком более широких взглядов, чем в стихах, напечатанных в 1954 году» (621). А Пастернак тем временем, весной и летом, дорабатывал последнюю главу и эпилог «Доктора Живаго» и ни на что другое внимания не обращал. Даже в Ленинград на премьеру «Гамлета» в его переводе он не поехал: «Мне надо и хочется кончить роман, а до его окончания я – человек фантастически, маниакально несвободный» (621).

 

  В мае 56 г. по Московскому радио на итальянском языке была сделана передача о близком издании «Доктора Живаго». Вскоре после этого на дачу Пастернака в Переделкино приехал представитель иностранной комиссии Союза писателей, а с ним член итальянской компартии и сотрудник итальянского радиовещания в Москве С. Д'Анджело. В обстановке официального визита текст «Доктора Живаго» передан Д'Анджело «для о