П.С. Рейфман

Из истории русской, советской и постсоветской цензуры

Архив сайта

Главная Часть II. Советская и постсоветская цензура Глава 3

 

ГЛАВА ТРЕТЯЯ. «РЕАЛИЗМ» ПО-СОВЕТСКИ.

                   (Часть первая. Теория)

 509

                 Мы слагаем радостную песню

                 О великом друге и вожде

 

                 О Сталине мудром, родном и любимом

                 Прекрасные песни слагает народ

                            (из песен о Сталине)

 

                  Если враг не сдается, его уничтожают

                               (Горький М.)

 

                  И тот, кто сегодня поет не с нами,

                  Тот против нас

                               (Владимир Маяковский)

 

 

 Начало 30-х гг. Победа Сталина в борьбе за власть. Займы. Индустриализация и коллективизация. Голодомор на Украине. Убийство Кирова. Годы государственного террора. Процессы против «врагов народа». Стахановское движение. ГУЛАГ. Челюскинцы. Постановление «О перестройке литературно -художественных организаций». Встречи Сталина с писателями и деятелями искусства.  Подготовка и проведение Первого съезда советских писателей. Формулировка «метода социалистического реализма». Создание Союза Советских Писателей. Сталин и Горький. Смерть Горького. Сталин и Маяковский. Основные черты литературы социалистического реализма. Проблемы цензуры 30-х гг. Разгром Коммунистического института журналистики. Публикация книги «История ВКП ). Краткий курс». Преобразованиe Главлита. Уполномоченные Главлита. Начальники Главлита: Лебедев – Полянский, Вольский, Ингулов, Садчиков. Расправа над Ингуловым. Списки запрещенных книг. Создание специальных фондов. Мехлис – зав. Отделом печати и издательств. Групповщина и дрязги в руководстве Союза Советских писателей. Осуждение Фейхтвангера. Постановление о журнале «Октябрь». Разрушение нравственных основ дореволюционной России (религия, частная собственность, семья). Формирование «нового советского человека». Усиление роли периодической печати в этом процессе.

 

    В Х1Х веке один из самых мрачных периодов (конец 40-х — средина 50-х гг.) назывался эпохой цензурного террора. Но никакого сравнения этого периода с тем, что происходило в Советском Союзе в 1930-е годы не может быть. Речь шла уже не о цензурном терроре (все же имеется в виду переносный смысл), а о терроре в буквальном смысле слова, о физической расправе, уничтожении огромного количества писателей, деятелей культуры, искусства, среди миллионов других. В лагеря ушла и погибла там большей частью  не только русская проза ( «когда русская проза ушла в лагеря»), но и поэзия, драматургия, литературная критика. А официальный миф связывал это время с расцветом и благоденствием социалистического государства. Сталин полностью берет «бразды правления» в свои руки, становится единоличным всевластным диктатором. На долгие годы, до смерти в 53 г. Его восхваляют и воспевают на все лады. В газетных статьях, в речах, в прозе и стихах. О нем слагают песни советские стихотворцы и композиторы. О нем «поют» «народные акыны» (казах Джамбул Джабаев, дагестанец Сулейман Стальский, многие другие). «Поют» и о счастье жить в счастливой советской стране ( «Потому что у нас каждый молод сейчас в нашей юной прекрасной стране»). Это время подавалось властями и воспринималось многими как период высокого подъема, улучшения материального положения народа, утверждения новой советской государственной морали (запрещены аборты, укрепляется советская семья, затруднены разводы). Формируется «советский простой человек», сдвигающий горы т.п., о котором тоже песни слагают. Были и другие, «злокозненные», голоса, но о них мало кто знал, за знакомство с ними можно было, в лучшем случае, отправиться надолго туда, «куда Макар телят не гонял».

 

                         
  510       На заборе сидит кот,

                         Поглощает кислород,

                         Потому- то для народа

                         Не хватает кислорода

 

    Или еще почище:

 

            Сверху молот, снизу серп,

            Это наш советский герб;

            Хочешь жни, а хочешь куй,

            Все равно получишь — — -

 

  Начало тридцатых годов можно считать где-то        с 29 г., «Года великого перелома» (так называлась статья Сталина; вернее было бы сказать -   29 г. стал началом периода перелома, a слово перелом вполне соответствовало тому, что происходило: ломали, грубо и беспощадно). В двадцатые годы еще шли какие-то споры в руководстве, происходила борьба за власть. В тридцатые годы всё, в том числе культура, литература, искусство, находится под тоталитарным контролем «Великого Вождя».

 

 Страшное время. В тридцатые годы пролито крови, покалечено человеческих судеб, возможно, не менее, чем во время войны. Руководством к действиям для властей стала формулировка, приписываемая Сталину: «Не знаешь — покажем, не умеешь — научим, не хочешь — заставим». Последняя часть формулировки и была тем основным методом, которыь использовался для советских преобразований тридцатых не только тридцатых) годов. Такие преобразования требовали огромных материальных вложений. И советская власть сумела их найти, используя, в первую очередь, насильственные методы, с течением времени все более применяемые. Прежде всего государственные займы. Постановление о них в 22 г. принял одиннадцатый съезд РКП ) Сперва займы были относительно добровольными, краткосрочными, под высокий процент (на несколько месяцев, под 8-12 процентов). Участие в них населения оказалось незначительным. С 27 г. их стали распространять по подписке, они превратились в 2 — процентные, с длительным сроком погашения, подписка на них превратилась, по сути, в обязательную:

                                 Чтобы был в стране подъем

                 Выпускается заем,

                                  Не возьмет его лишь враг:

                                  Поп, вредитель да кулак

         511                 Дед решил, что ныне гоже

                                  Брать примеры с молодежи:

                                  Чтоб от всех не отставать,

                                   Просим на сто подписать кулаке мы будем говорить позднее; курсив мой -ПР)

 

Как видно из приведенных строк, отказ от подписки на займ приравнивается к вражеским действиям против советской власти. На сто, на которые просит подписать дед, это сто процентов, месячная зарплата. Такова была минимальная подписка. Пытающихся подписаться на меньшую сумму стыдили, на ных оказывалось всяческое давление. Иногда приходилось подписываться на две-три месячных зарплаты. А займы выпускались не один раз в год, а чаще. Так что в некоторых случаях на займы уходила чуть ли не половина зарплаты. Солидная сумма. В предвоенные годы количество подписчиков достигало 50 млн. человек. За годы пятилеток за счет займов государственный бюджет увеличилдся на 50 млрд. руб. Четыре военных займа добавили в бюджет еще 76 млрд.руб. И лишь в 57 г. принято решение выпуск займов прекратить. К этому времени сумма их достигла 300 млрд. руб.

 

Со средины тридцатых годов средством получения нужных государству сумм стало стахановское движение. При организации его было меньше насилия, но и оно основывалось на лжи. Всем известно было имя шахтера Алексея Стаханова, выполнившего в ночь с 30 по 31 августа 35 г. 14 норм добычи угля. На рекорд он пошел по предложению парторга шахты в ознаменование Международного юношеского дня (ему было около тридцати лет, отнюдь не юношеский возраст). Рекорд был подготовлен во многом искусственно, фальсифицирован. Заранее предупредили, что все, кто станет сомневаться в правдивости сделанного, клеветать на Стаханова, будут рассматриваться как злейшие враги не только шахты, но и страны, лучших людей, которые отдают всё для выполнения указаний вождя партии, тов. Сталина. Стаханов стал начальником шахты, затем треста, работником Министерства угольной промышленности. Награжден орденом Ленина. Позднее вторым. Стал Героем Социалистического труда. Любил выпить. Дошло до Сталина. Тот отечески погрозил ему. В сельском хозяйстве  подобным рекордсменом объявлена Мария Демченко, собравшая небывалый урожай сахарной свеклы. Дуся Виноградова была рекордсменкой-ткачихой. Зина Троицкая — первой женщиной машинистом. Как и Петр Кривонос, увеличивший скорость движения поездов. Прославились рекордами кузнец А.Бусыгин, работник обувной промышленности Н. Сметанин и др. Возникло массовое стахановское движение. 14-17 декабря 35 г. состоялся Всесоюзный съезд стахановцев.

Многие из них получили ордена Ленина. Сталин произнес на съезде свою знаменитую фразу «Жить стало лучше, жить стало веселее. А когда весело живется, работа спорится». «Но не дешевле», — добавляли злопыхатели. Не важно, что было на самом деле. Но миф создавался. Средства массовой информации, прозаики, поэты активно поддерживали его. А люди верили, что они стали жить лучше, богаче. На Запад они ездили мало. Среднего уровня зарубежной жизни не знали. Литература социалистического реализма утверждала, что у них плохо, а у нас хорошо и становится всё лучше:

     
  512   Окна разинув, стоят магазины.
        В окнах продукты, вина, фрукты,
        От мух кисея, сыры не засижены, 
        Лампы сияют, цены снижены

                   (Маяковский. Курсив мой — ПР).
 
К подобному выводу подводила и перводимая у нас зарубежная литература, изображающая темные стороны западной жизни. Как тут не возрадоваться. На самом же деле «У нас хорошо» - в весьма малой степени можно было сказать о столице, больших городах, но уж никак о провинции, о селе. А вот дополнительных средств государству стахановское движение дало не мало.

 

    Время, рассматриваемое в этой главе, — период массового террора, «Большого террора», политических процессов второй половины тридцатых.  годов. Убийство Кирова в 34 г. (спровоцированное) стало поводом для волны репрессий после него. ХУП съезд ВКП ), вызвавший гнев Сталина (почти все делегаты съезда были истреблены), еще более усилил государственный террор. Втихомолку пели частушку:


                  Эх яблочки, помидорчики.
                Сталин Кирова убил в коридорчике

   
    На самом деле было не до песен. Жизнь становилась всё более страшной. 37-й год стал зловещим символом. Но и другие — не многим лучше. В августе 36 прошел так называемый процесс 16 (Зиновьев, Каменев и др.). «Требования трудящихся»:  «во имя блага человечества применить к врагам народа высшую меру социалистической защиты», т.е. расстрелять. Все 16 расстреляны. Ярлык «враг народа» мог быть навешен на любого, со всеми вытекающими последствиями. Расхожее утверждение: «НКВД не ошибается» (331).  Рассказывали, что Сталин лично просматривал списки осужденных, рядом ставил одну или 2 черточки: одна означала расстрел, две – 10 лет заключения. Одну черту Сталин поставил, в частности, рядом с фамилией Мейерхольда (Волк24). Процесс военачальников, Тухачевского. Последний отнюдь не светлая личность. На его руках много пролитой крови (Кронштадт, Тамбовское восстание и т.п.). Безжалостный карьерист, жестокий и беспринципный. Но, видимо, небесталанный военачальник и совершенно не виновный в том, в чем его обвинили и за что расстреляли.

 

513 Такая же судьба постигла многих других военных командиров высшего звена. К началу войны командная верхушка РККА почти целиком была уничтожена (смотри следующую главу). Миллионы жертв. Старая коммунистка Шатуновская, которая провела при Сталине много лет в лагерях, после доклада Хрущева на ХХ съезде партии включенная в комиссию Шверника, утверждала, что с 1-го января 35 г. по 1 июля 41 г. (6,5 лет) было арестовано 19 миллионов 840 тыс. человек, расстреляно в тюрьмах 7 миллионов (по официальным сведениям, видимо, заниженным — ПР). Сюда не включались жертвы голода на Украине в первой половине 30-х гг. А весь народ, по «зову сердца», искренне, или под нажимом, одобрял происходящее. 28 декабря 34 г. в газете «Ленинградская правда» от имени «рабочих масс» напечатан призыв к уничтожению врагов и вредителей: «Вечное им проклятье, смерть!.. Немедля нужно стереть их с лица земли». Такие призывы стали ритуалом: «враги народа», «уничтожить», «расстрелять», «вырвать с корнем» (Волк298). Поэт-эмигрант Г. Адамович в парижской газете писал о подобных заявлениях: «Вот перед нами список людей, требующих „беспощадной расправы с гадами“: профессор такой-то, поэт такой-то, известная всей России заслуженная актриса такая-то… Что они – хуже нас, слабее, подлее, глупее? Нет, ни в коем случае. Мы их помним. Мы их знали, и, не произойди революции, не заставь она их обернуться неистовыми Маратами, никому бы в голову не пришло усомниться в правоте их принципов и возвышенности стремлений» (Волк298-9). 30-е годыы — самый страшный период в истории советского общества, вообще-то в целом страшной. Даже время второй мировой войны не может с ним сравниться (там было ощущение единства, правоты своего дела, грядущей победы). Сталин беспощадно расправлялся с врагами, с теми, кто играл хоть в какой-то степени значительную роль в период революции, после нее, кто сохранил хотя бы остатки независимости, кто слишком выдвинулся и мог, хотя бы в подозрительном воображении Сталина, оказаться опасным, соперником. Кто слишком много знал. Об этих жертвах мы обычно прежде всего говорим. Их имена  остались в нашей памяти. Хотя далеко не все. Их много. Огромное количество..

 

    Но всё же гораздо более масштабно и трагически дело обстояло с коренными изменениями на селе, коллективизацией. Речь здесь шла о многих миллионах сельских жителей, о судьбе крестьянства. В последнее время, в связи со сложными отношениями между Украиной и Россией (см. последнюю главу), возник вопрос о голодоморе на Украине в 1932 — 1933 гг. Российские власти, Дума отрицают его. Украинцы его не только признают, но и считают важной вехой в отношениях между Россией и Украиной. Президент Украины Ющенко призвал считать нынешний, 2008-й, год — годом памяти голодомора. 2-го апреля 2008 года вопрос разбирала Государтвенная Дума. В полемику вмешался Солженицын, напечатав в тот же день в газете «Известия» статью «Поссорить родные народы?» И Дума, и Солженицын решительно утверждают, что голодомора на Украине не было; вернее, был великий голод, на Украине, Кубани, в Белоруссии, во многих регионах Поволжья, в Центрально-Черноземных областях, на Северном Кавказе, Урале, в Крыму, Казахстане…. в    результате

514  природных условий, засухи. Это случалось неоднократно, за советскую историю трижды, приобрело особый размах в 1932-33 годах.. Солженицын напоминает о голоде 1921 г., унесшем миллионы жертв, о том, что коммунистической верхушке удалось списать его на природную засуху. Возникает вторая тема: голод — результат не только природных условий, но и «начала коллективизации», действий советской власти, на которые наложилась засуха:  «Это привело к массовой гибели населения Украинской ССР; эта точка зрения получила определенное признание, а слово голодомор в смысле „Великий голод на Украине в 1932 -1933 гг.“ вошло в международные документы». К такому выводу приходят и Солженицын, и Дума: голод вызван «насильственной коллективизацией» и природными условиями. С таким выводом, по нашему мнению, можно согласиться -ПР. Но им дело не ограничивается. Все предыдущее и в статье, и при обсуждении в Думе нужно для того, чтобы доказать: нет «никаких исторических свидетельств, что голод организован по этническому признаку»; «Госдума выступила против дележки жертв голода 30-x годов по национальному признаку». И далее начинается чистая политика. Она выражена уже в названии статьи Солженицына: осуждается стремление «поссорить родные народы». Позиция украинских властей сравнивается с действиями «большевицкого Агитпропа». Резко критикуются попытки «переиначить суть событий 75 -летнею давности в коньюктурных, сомнительных целях»; позиция властей Украины называется «провокаторский вскрик о „геноциде“» ; попутно задеваются «западные уши»,  «которые никогда не вникали в российскую историю» и пр. Вот это, действительно, советским Агитпропом пахнет. С Думой уж ладно. Она и не на такое способна. А вот Солженицыну поддерживать позицию Думы вроде бы не гоже. Кстати, не верно утверждение, что о голодоморе 75 лет никто не впоминал. Видимо, забыли о повести Вас. Гроссмана «Все течет»?!

 

    А голод на самом деле был страшным. Он продолжался с апреля 1932 по ноябрь1933 гг. За эти почти два года погибло от 7 до 10 миллионов человек (из них около 4 миллионов детей). С учетом непрямых жертв — примерно14 миллионов. Украинские историки, ссылаясь на материалы архивов, утверждают: «главной целью организации искусственного голода был подрыв социальной базы сопротивления украинцев против коммунистической власти и обеспечения тотального контроля со стороны государства всеми слоями нселения». Звучит, по-моему, тоже убедительно. Но что бы ни было главным, этнически-национальное или социальное, дело, видимо, второстепенное. Народ не хотел вступать в колхозы, резал скот, ломал инвентарь. Реальность была совсем не похожа на ту розовую утопию, которую изобразил Твардовский в поэме   «Страна Муравия» (за что его упрекал Вас. Гроссман в романе «Жизнь и судьба»; страшные сцены голода подробно, с потрясающей яркостью изображены Гроссманом в повести «Все течет»; при этом подчеркивается, что по ряду причин власти обозлились особенно на Украину). Врагами советской власти, кулаками, оказались все, и те, кто экплуатировал чужой труд, и те, кто добросовестно работал в своем хозяйстве, добивался некоторого благосостояния (середняки), даже те, кто был бедняком, но критиковал колхозы (для них даже название изобрели:  подкулачники). Задача была поставлена: уничтожить как класс. И уничтожали. Коллективное хозяйство имело свои преимущества, но не вводимое насильно, не превращающее крестьян в крепостных (им даже паспорта на руки не выдавались). Такое хозяйство было не эффективно, не продуктивно. Оно отнимало у крестьян землю — главное, что дала им революция, за что они поддержали ее. Но такое хозяйство, с точки зрения властей, имело одно очень важное преимущество: оно давало возможность государству выкачивать почти все произведенные в колхозах продукты. Решение о коллективизации принято на ХУ ВКП ) в 27 г. Оно начало осуществляться с 29 г. 7 ноября, в газете «Правда» напечатана статья Сталина «Год Великого перелома», ориентирующая на поголовную насильственную коллективизацию, на ликвидацию кулака как класса. Народ коллективизации не хотел. Повсеместно происходили крестьянские волнения. В январе 30 г. зарегистрированно 346 таких массовых волнений, в которых участвовало около 125 тыс. человек, в феврале — 736 волнений  (примерно 220 тыс. участников), за две недели марта — 595 волнений (около 230 тыс. участников). Это не включая Украину, где волнения охватили около 500 населенных пунктов. Всего же за март произошло 1642 массовых волнений, примерно 750-800 тыс. участников. Сюда следует приплюсовать около 1000 волнений на Украине.


  515 Пришлось дать задний ход. 2 марта 30 г. опубликовано письмо Сталина «Головокружение от успехов». Оно было вынужденной попыткой свалить вину на исполнителей, направленной против перегибов. Об этом письме идет речь в финале «Поднятой целины» Шолохова, как о благотворной мере, нарушающей коварные замыслы контрреволюционеров (все же приходилось признать, что для появления письма имелись основания). На местах стали действовать осторожнее, не так грубо (на это в сущности и ориентировало письмо). Но поголовная принудительная коллективизация продолжалась. К 38 г. в колхозах числилось 93% крестьянских семей, которые обрабатывали 99.1% посевных площадей. Бесхозяйственность, огромные потери при сборе урожая. К этому прибавились сильнейшая засуха 31 г. и вымерзшие озимые в 32 г. Колхозы остались без посевного материала, рабочего скота, вымершего на колхозных фермах. Известный в то время английский журналист Гарет Джонс, советник бывшего британского премьера, трижды посетивший в те годы Советский Союз, писал в одной из газет: «основной причиной голода стала коллективизация сельского хозяйства». Помимо прочего, она нанесла страшный удар по трудовому потенциалу страны.С ярлыком «кулак» выселялась, с конфискацией имущества, самая производительная часть трудового крестьянства: середняки, даже батраки, все несогласные с деятельностью властей. В 30 — 31 гг. выслано 381026 семей (1803392 человек), из них с Украины — 63720 семей. Не удивительно, что на Украине помнили и помнят о голодоморе. То, что и другие голодали, дела не меняет. Хотя и политика в оживлении памяти о голоде на Украине присутствует. Но ведь не меньше политики в действиях России по отношению к Украине (об этом пойдет речь в последней главе).


  И, наконец, еще немного о ГУЛАГЕ. Он стал понятием символическим. Рамки его охватывают не только тридцатые годы, но, в первую очередь, он связан именно с ними, как и другой символ — тридцать седьмой год. Формально образован ГУЛАГ в 34-м году (год убийства Кирова), когда все общие тюрьмы были переданы в ГУЛАГ НКВД, а в сентябре 38 г. при том же министерстве он стал самостоятельным  Главным тюремным управлением (Главное управление исправительно-трудовых лагерей, трудовых поселений и мест заключения.1934-60-e гг.). С начала тридцатых годов в нем сосредоточилась вся система исполнения наказаний, уголовных и политических.


   Четыре первых начальника ГУЛАГа в 37-38 гг. были арестованы и расстреляны, но и остальные оказались не лучше. Я не буду сейчас писать о злодеяниях, совершаемых в ГУЛАГе, о том, что он задуман как целая система лагерей смерти, ничуть не лучших , может быть, худших), чем лагеря гитлеровской Германии). Я приведу лишь некоторые цифры:  количество умерших заключенных с 30-го по 56 гг.: 1606748. И это лишь небольшой процент от общего количества, от 0.5 до 5%. Иногда процент повышался (15% в 33 г., 25% в 43 г. и т.п).

516 По официальной статистике в 30-е — 53-й годы зеков было 6.5 млн. человек (не человек — номеров, именно зеков! по другим сведеньям — 10 млн ), из них политических 1.3 млн. По статье контрреволюционная деятельность проходило 3.4-3.7 млн. 63% зеков были русские, украинцы занимали второе место — 14% (см.Система исправительно-трудовых лагерей в СССР: 1923 — 1960. Справочник. «Мемориал». Сост. М.Б.Смирнов. М, 1998, 600 стр.). Само слово зек /к — заключенный-каналоармеец) придумал начальник Белоиморстроя Л. И. Коган. Он с гордостью рассказывал об этом посетившему в 32 г. канал Микояну. Тот одобрил.


      Была у ГУЛАГа и другая задача, весьма существенная. Он являлся не только средством расправы с «врагами», но и постоянно пополняемым источником рабочей силы, почти даровой, рабской. Характерно высказывание знаменитого Я. М. Мороза, начальника Ухтинских лагерей: ему не нужны ни машины, ни лошади; «дайте побольше з/к — и он построит железную дорогу не только до Воркуты, а и через Северный полюс». А в унисон звучали слова «вертухая вертухаев» Сталина (Герцен называл Николая 1 «будочником будочниковв»), произнесенные в 38 г. на заседании Президиума Верховного Совета, по поводу досрочных освобождений заключенных: «Мы плохо делаем, мы нарушаем работу лагерей. Освобождение этим людям, конечно, нужно, но с точки зрения государственного хозяйства это плохо».
      Здесь можно вспомнить историю с челюскинцами. Она косвенно перекликается с высказыванием вождя о значении дешевого рабского труда заключенных «с точки зрения государственного хозяйства». Гибель корабля, высадка челюскинцев на льдину, спасение их полярными летчиками превратились в народную эпопею. Такие превращения отлично умели устраивать советские власти. В связи со спасением челюскинцев было учреждено звание Героя Советского Союза, которым награждены 7 летчиков-спасателей. Награды, ордена получили и спасенные. Подвиг чельскинцев всячески восхвалялся. Шум подняли на весь мир. Все газеты и журналы были полны хвалебными известиями о них. Огромное количество иллюстраций. До сих пор помню одну, цветную (мне было 11 лет): триумфальная встреча, челюскинцы едут по улице Горького, в воздухе листовки, толпа народа восторженно приветствует их.

  О подвиге челюскинцев слагались песни:

                         В просторах, где бьются за бортом
                         Косматые комья пурги,
                         Дрейфующей льдиной затертый,
             Отважный «Челюскин» погиб

              …………………………………..

                         И триумфальная концовка:
516/1
                         На крыльях, Союзом отлитых,
                         Вернулись из снежных сетей
                         Челюскинцы лагеря Шмидта,
                          Искатели новых путей
                          И помощь подать им сумела
                          Железною спайкой сильна
                          Крылатая родина смелых,
                          Простая, как песня, страна.

                          ………………
                          И гимном Коммуне великой,
                          У звезд побывавших в гостях
                          Взовьем мы над Арктикой дикой
                          Свой дерзкий, свой огненный стяг

                 (муз. А. Новиков, слов. Т. Сикорская). 
      
    Были, правда, и другие варианты, неофициальные. Например, на мотив блатной «Мурки»:

        
                         Шмидт сидит на лъдине, как пахан в малине,
                         Шухерит он белых медвежат.
                         Севморпуть открыли, «Челюскин» утопили,
                         Сами укатили в Ленинград.
                         Разве не житуха вам была на льдине?
                         Сыр, консервы, масло, колбаса,
                         Что же вас заставило связаться с Ванкаремом
                          И просить о помощи ЦК? (цитирую по памати; курсив мой — ПР).

 

     До сих пор трудно сказать, какая из этих песен ближе к действителёности. Следует отметить, что весь спектакль как-то        сопоставим с принципами социалистического реализма, как раз примерно в это время сфoрмулированными на съезде писателей: изображать жизнь не такой, какой она есть, а такой, какой нужно властям. Ликовал не только Советский Союз, но и другие страны, принимая на веру официальную кремлевскую версию. Лишь отдельные скептики иронизировали над ней: «Что вы за страна? Полярную трагедию превратили в национальное торжество», – заметил знаменитый писатель Бернард Шоу советскому послу в Великобритании Ивану Майскому в дни, когда мир ликовал, прославляя стойкость экипажа парохода «Семен Челюскин» и героизм летчиков, которые спасли людей с дрейфующей льдины..

 

   В конце ХХ-начале ХХ1 века возник новый миф, противопоставляемый прежнему, официальному. Его обычно связывают со статей Э. Белимова «Тайное становится явным. Тайна экспедиции „Челюскина“». Она опубликована в 2000 г. в одном из сибирских журналов ( «Новая Сибирь», номер 10), затем в петербургской газете «Час пик», в Израиле, проникла в интернет, стала хорошо известной. На основе её в конце 2005 на телеканале «Култура» показан документально-художественный детектив «Неизвестный „Челюскин“».


 516/2   Возможно, Белимов ориентировался на более ранюю информацию: в 1997 в газете «Известия» появилась заметкка А.С. Прокопенко, весьма авторитетного историка-архивиста. В свое время тот возглавлял знаменитый т. наз. «Особый архив“, огромное сверхсекртное хранилище. Именно он отправил в ЦК КПСС документы о расстреле советскими органами поляков в Катыне. Затем занимал посты заместителя председателя Комитета по делам архивов правительства России, советника Комиссии по реабилитации жертв политических репрессий при президенте России. В заметке сообщалось, что в фонде знаменитого летчика-полярника, героя Советского Союза, участника спасения челюскинцев В.С.Молокова имеются сведения о том, что Сталин отказался от американской помощи по спасению, так как вблизи челюскинцев, по его приказу, была затоплена баржа с заключенными. И Прокопенко, и Молоков в высшей степени авторитетные свидетели. Но уже здесь возникают сомнения: откуда Молоков мог знать, что баржа была с заключенными и её затопили по приказу Сталина? Газеты с заметкой я не видел (ссылаюсь на сведения Фрейдгейма, противника версии Белимова, в статье» «Челюскин» и «Пижма“. Все точки над i» (Proza.ru. 03.03.09? У автора большое количество документальных материалов, которые иногда расходятся с точкой зрения других исследователей: напр., по важному вопросу; был ли «Челюскин» построен для плаванья во льдах).


   О Прокопенко как-то        забыли. И лавры, и тернии достались Белимову. В его статье шла речь о том, что вместе с «Челюскиным» двигался такой же корабль, «Пижма», на котором находились две тысячи заключенных, направляемых на работу в шахту далекого Севера, где добывали олово. Рассказ — приключенческого жанра, дивольно занимательный, с различными происшествиями и благополучным концом. Можно считать его удачным или неудачным, но он претендовал на истину. Ту же версию приводил В. Петров (если он не инвариант Белимова; оба из Израиля). Анологичный вариант в газете «Версты» дает И. Закс, утверждающий, что его отец был одним из заключенных на «Пижме». Сторонником гипотезы о двух тысячах заколюченных является Всеволод Гаккель, сын челюскинца Якова Гаккеля, хотя веских доказательств в пользу её он не приводит.


  Карина Васильева-Микеладзе, родившаяся на «Челюскине» (занимающая важное место в рассказе Белимова, как дочка начальника конвоя Кандыбы) о «Пижме» ничего не слыхала и не верит в неё. Беседующий с ней комментатор, приведя её оценку, замечает: «И все же в истории с „зековским“ кораблем не все так однозначно. Нашлись косвенные подтверждения, что в ту навигацию потерпело крушение какое-то судно, транспортировавшее заключенных из Владивостока на Колыму. Заместитель председателя полярной комиссии русского географического общества Сергей Лукьянов сообщил, что ему приходилось слышать из разных уст рассказ о застрявшем во льдах корабле с заключенными, который затопили. Секретарь воздухоплавательной комиссии русского географического общества Юрий Еремин, большой знаток арктических катастроф, тоже считает, что такое вполне могло произойти: — в устье Лены в ту навигацию собралось около десятка судов. Некоторые из них пытались пробиться на восток вслед за „Челюскиным“. Может быть, среди них была и „Пижма“. В морском регистре судна с названием „Пижма“ не значится. По крайней мере в компьютер сведения о нем не занесены. Но специалисты предполагают, что данные о погибшем зимой 1933 — 1934 годов корабле могут храниться в старых неразобранных архивах. Новую ниточку для поисков дал Вадим Федорович Воронин, племянник капитана „Челюскина“, большой знаток истории освоения Арктики: — относительно судна с названием „Пижма“ дядя мне ничего не говорил. Но такая катастрофа вполне могла быть. Дело в том, что в 1932 году в структуре НКВД создали „особую экспедицию наркомвода“. Эта организация обслуживала ГУЛАГ, перевозила людей и грузы из Владивостока и Магадана на Колыму и в устье Лены. Их флотилия насчитывала с дюжину судов, собранных „с бору по сосенке“. В одну навигацию они не успевали пройти до Лены и обратно — зимовали во льдах. Водил караваны туда и обратно ледокол „Литке“. Тот самый, который из-за поломки не смог прийти на помощь „Челюскину“. Документы, касающиеся деятельности «особой экспедиции наркомвода», хранятся в закрытых фондах НКВД. Возможно, следы «Пижмы» можно найти и в Америке. Но учтите, что названия кораблей часто меняли. Тот же «Челюскин» в Дании сначала строился как «Лена“….“.


        516/3 Хотя фальсификация (или“художественный вымысел») в рассказе Белимова с самого начала была довольно ясна (особенно сцены в Москве, в МВД),. в неё поверили многие, в том числе и я. В предыдущей версии, рассказывая о челюскинцах, я приводил рассказ Белимова, отмечая несуразности, содержавшиеся в нем. Думаю и сейчас, что миф, созданный Белимовым, имел отчсти и положительное значение. Его автор ставил вопрос о фальсификации официального мифа про челюскинцев, затронул тему Гулага в условиях Заполярья, продемонстрировал, сам того не желая, что получается, когда материалы архивов строго засекречены, закрыты для исследователей. Может быть, без его статьи не возникла бы полемика. Она началась вскоре после публикации статьи Белимова и длиться до настоящего времени. В ходе её противники Белимова, по-моему убедительно, доказали, что его рассказ — сознательная фальсификация: оказалось, что и «Пижмы» не было, и заключенных на ней, и начальника конвоя Кандыбы, и его жены, родившей дочку Карину. Карина, правда, во время экспедиции родилась, но не у тех, не тогда, и не так.


Участники полемики, в основном, вовсе не сторонники официальной мифологии; они, как правило, противники её, признают. что она обычно лжива. Так в упоминаемой выше статье Фрейдгейма утверждается, что «Челюскинская эпопея стала одной из первых кампаний сталинской пропаганды, акцентирующей героизм советской действительности, дающей „зрелища“ народным массам. Причем эффект народного торжества был достигнут в ситуации провала задуманной экспедиции». С. Ларьков, опровергая Белимова, в то же время довольно много пишет о заключенных в лагерях Заполярья (статья «Об одном мифе ГУЛАГа»). По словам противников Белимова, разоблачение его фальсификации нужно и для того, чтобы поверившие в созданный им рассказ не утратили веры в антиофициальные разоблачения вообще: «Раз это придумано, придумано все остальное» (Ларьков). Они не замечают (или не хотят замечать), что их разоблачения Белимова могут привести к таким же выводам, делая их объективно союзниками создателей мифов официальных. Особенно, когда, впадая в пафос обличения, они вводят Белимова в круг аналогичных ему явлений, придают ему некоторую типичность. Так Ларьков относит Белимова к общему руслу моды на разоблачения сталинского режима, к кругу любителей «жареных» разоблачений «исторических тайн», тех, кто сводит советское прошлое к лозунгу «Сталин, Берия, Гулаг». По сути такие рассуждения верны, но и они могут привести и к довольно официальным выводам. Если уж говорить о накипи на вершине волны об этом нужно говорить), следует ясно дать понять, что не она составляет волну.

 Недавно я познакомился с человеком, долгоe время связанным с проблемами Арктики, с Сергеем Владимировичем Власовым. Он работал в Арктическом и Антарктическом НИИ с 1983 по 1991 гг. С 1991 по 2005 — сотрудник Регионального центра «Мониторинг Арктики» Росгидромета; многократный участник авиационых и судовых экспедиций, участник зимовки на дрейфующей станции «Северный полюс 27» (1985-86, в качестве инженера-химика); неоднократно был борт-наблюдателем и начальником авиационных экспедиций Госгидромета в Арктике; его работа и в настоящее время связана с исследовании Арктики, в частности с проэктированием экологического полигона в п. Баренцбург на архипелаге Шпицберген. Естественно, он не современник событий 75 — летней давности, но о челюскинцах знает много и отлично представляет своеобразие Арктики. С его разрешения, я приведу в приложении его ответ на мои вопросы о челюскинцах. Он не будет совпадать ни с с помпезной официальной версией, ни с выдумкой Белимова, ни с некоторыми выводами его противников. Я ему доверяю. При нашем разговоре он рассказывал о шахтах, где добывались полезные ископаемые, работали тысячи заключенных. Зимой мороз иногда доходил до минус 50 градусов. Летом тундра покрывалась водой от тающего снега. Плохо одетые, голодные люди в сущности были обречены на гибель, как и часть их охраны (рассказ Белимова и доводы его противников см. Google: «Челюскин» «Пижма»; письмо Власова будет вынесено позже в Приложении, в конце главы).

 

      По совету Власова я познакомился со сборником статей «Враги народа за полярным кругом». Редактор А. Н. Земцов. М., 2007 (тираж 500 экз, но сборник можно найти и в интернете). Подготовлен Институтом истории естествознания и техники им. С.И. Вавилова и Научно-информационным и просветительским центром «Мемориал». По моему мнению, сборник вполне соответствует своему названию и тем требованиям, которые должны предъявлятся к ниспровергателям мифов, как официальных, так и антиофициальных. В нем подробно рассматривается вопрос об истории челюскинцев. Основным автором и соавтором сборника является С.Ларьков, о котором уже шла речь. О челюскинцах в сборнике он поместил две статьи. Одну, «Об одном мифе ГУЛАГа» (стр.192-205) мы уже упоминали, другую — «Челюскинская эпиопея — историческая мифология и объективность истории (версии и трактовки некоторых событий)» (стр.122 — 168). Обе статьи пересекаются и дополняют друг друга. По моему мнению, особенно содержательна и интересна статья, названная другой. В сборнике она помещена до первой и гораздо более объемна. Желающим узнать, что же на самом деле произошло с челюскинцами, я настоятельно рекомендую познакомиться с ней. Официальный миф она полностью развенчивает. В этом же сборнике напечатана статья С.Ларькова и Ф. Романенко «Законвоированные зимовщики», тоже имеющая отношение к теме мифов о челюскинцах. В заключение обзора сборника приведу слова Ларькова: «Всё же в сплоченности людей на льдине был обычный человеческий инстинкт самосохранения и сознания людьми того факта, что их общее спасение зависит от них самих, от их общей работы. Такая общая „сознательность“ была бы свойственна людям любой национальности и любого социального положения <…> окажись на льдине сто норвежцев или сто англичан, они бы вели себя по-другому? Думать так нет никаких оснований!» (стр.143). Полная противоположность тому, что вдалбливалось в голову советских людей, требовалось методом социалистического реализма.


   Некоторые итоги. Официальная версия о чекюскинцах оказалась враньем, как и мниги другие советские мифы (стахановцы). Статья Белимова — тоже вранье, но затрагивающее важные проблемы. Неудачная попытка «Челюскина“ в один сезон преодолеть Североморской путь не была первой. В 32 г. такую попытку успешно осуществила, без особого шума и рекламы, экспедиция на корабле “ Сибиряков», гораздо меньшем по тоннажу и мощности машин, чем «Челюскин», сопровождаемая ледорезом «Литке». О.Ю. Шмидт принимал в ней участие, но не возглавлял её.

 

  Пароход «Лена», переименованный в «Челюскина», куплен Советским Союзом у датской фирмы. Несмотря на сделанные перед самым рейсом той же фирмой доделки он не был приспособлен для полярных плаваний. При первовом же серьезным столкновением со льдами начались поломки (есть и другие мнения).

 

 Опытный мореход (инициалы) Воронин не хотел быть капитаном корабля, согласился на это в результате уговоров и обмана (ему обещали, что заменят его в Мурманске, перед начало экспедиции, но не сделали этого). Начальником эспедиции назначили Шмидта, желавшего прославиться, сделать каръеру, с его планом, попахивавшем авантюризмом, во многом рожденным честолюбием. Это сочеталось с таким же честолюбием властей, желавших во что бы то ни стало ставить рекорды. Шмидт был наделен неограниченными поилномочиями. Несмотря на неудачу экспедиции планы и Шмидта, и советских властей вполне осуществились..


  Сложившаяся обстановка не дала возможности ледоколу «Красин» и ледорезу «Литке» оказать помощь «Челюскину». Когда же «Литке»предложил помощь, «Челюскин» отказался, вероятно не жалая делить ни с кем славу.

 

 Планировавшие экспедицию не предусматривали высадки на лед. Даже кирок и лопат, необходимых для строительства на льдине аэродрома и поддержания его в порядке почти не оказалось (три лопаты, два лома, две пешни): нужный для работы инвентарь позднее доставил А.Ляпидевский, первый прилетевший в лагерь челюскинцев. Зато идейно-воспитательная работа была на высоте. После тяжелой работы на строительстве аэродрома челюскинцы должны были слушать лекции Шмидта и его помощника по философии (диалектическому материализму?); Шмидт издавал и стенную газету; о том и другом сообщала вся центральная печать.


        Сразу после высадки на лед произошло столкновение между Шмидтом и значительной частью челюскинцев. Одни хотели попытаться дойти до материка собственными силами, другие, в том числе Шмидт, предлагали ждать помощи, организованной правительством. Шмидту пришлось даже прибегнуть к угрозе применения оружия, чтобы отстоять свой план, который, между прочим, был в большей степени в интересах правительства; больше шума). До сих пор существуют разные мнения: какой план лучше. Одни считают, что попытка добраться самим привела бы челюскинцев к гибели (Ларьков), другие же находят, что она была вполне осуществима (Власов).

 


  Первым опустился на льдину на советском, хорошем, но тяжелом самолете, А.Ляпидевский, вывезший в своем единственном рейсе женщин (10) и девочек  (2). Больше он рисковать не стал. Более месяца челюскинцы ждали возбновление усилий к их спасению (докупали американские самолеты). Затем спасательная операция возобновилась. Её осуществили советские пилоты, в основном, на американских самолетах Р-5, купленных Советским Союзом, отчасти непосредственно для этой цели (5 из 7). Обслуживали самолеты американские борт-механики. В Америку же вывезли заболевшего Шмидта. Особенно активное участие в эвакуации челюскинцев принимали два летчика: В.Молоков и Н.Каманин (первый вывез 39, второй — 34 челюскинца). Молоков сделал 9 рейсов, вывозя на двухместном самолете по 6 человек, приспособив для этого отсеки для парашютов). И челюскинцы, и летчики вели себя по-разному, но в целом мужественно и достойно. Прошлое и будущее у них тоже было разное. Не без «темных пятен». Некоторые подверглись потом репрессиям.

 

     Даже торжество встречи оказалось отрежиссировано по встрече Линдберга, американского летчика, восторженно  приветствуемого «дождем бумаги» после его одиночного перелета 29 мая 1927 г. через Атлантический океан. (масса листовок в воздухе). Все семь пилотов, принимавшим участие в спасении челюскинцев получили только что утвержденное звание Героев Советского Союза. Все челюскинцы награждены орденом Красной Звезды.


     История о заключенных.на «Пижме», по всей вероятности, придумана Белимовым. Но «зеков» в Арктику на кораблях привозилось огромное количество. В 32 г. в структуре НКВД создана Особая экспедиция Наркомвода для обслуживания ГУЛАГа. Образована целая флотилия кораблей (около дюжины), называемых «зековозами»; их пассажиров официально именовали «спецконтингентом», а неофициально — «товаром» или «бревнами». Корабли сквозь льды проводил ледорез «Литке». В один сезон, доступный для плаванья (туда и обратно), конвой обычно не укладывался: приходилось на это тратить два сезона. Всё это отразилось и в документах (думается, большинство из них до сих пор хранится в секретных архивах, но кое-что выплыло наружу, опубликовано «Мемориалом»), и в воспоминаниях бывших узников ГУЛАГа (которым посчастливилось выжить), и в лагерном фольклоре. Напомню о песне «Колыма» ( «Ванинский порт»): «Как шли мы по трапу на борт, В холодные, мрачные трюмы». Упомяну о книге Л.Н. Малофеевской «Город на большой Инте».Сыктывкар, 2004: см. gorod — inta.ru (там напечатаны воспоминания бывшего зека П.В.Аксенова, отца известого писателя, где речь идет и о том, каковы они были, эти «холодные, мрачные трюмы») По сравнению с подобным выдумка Белимова может показаться идиллией. Так что «Пижма» выдумка, но и не только выдумка..

 

        После войны, Нюренбергского процесса, многие немцы, когда им показывали фильмы о злодеяниях гитлеровцев, жертвах Тремблинки, Овенцима, ужасались и уверяли, что они никогда не знали ни о чем подобном. Нам казалось, что они говорят неправду, что о таком невозможно не знать. И лишь позднее мы поняли, что они и на самом деле могли не знать, как и мы не знали о сталинских лагерях смерти. Некоторые историки считают, что, если репрессии касаются до 15% населения, остальные могут о них не знать и не реагировать на такие репрессии. Грустная статистика.

 

      517 При всех своих «великих трудах» по уничтожению и искоренению, Сталин не забывал о литературе и искусстве. Когда речь идет о литературе, временем перелома называют более позднюю дату, 30-33 гг. Репрессии усиливаются и в этой области. Но и проявляется «отеческая забота» партии. 23 апреля 32 г. выходит постановление Политбюро ЦК «О перестройке литературно-художественных организаций». Содержание его следующее: за последние годы, на почве успехов социалистического строительства, происходит рост литературы и искусства; несколько лет назад, когда в литературе было значительное количество «чуждых элементов», а кадры пролетарской литературы были еще слабы, партия помогала укреплять пролетарские организации в литературе, содействовала созданию РАППа (Российской Ассоциации Пролетарских Писателей); теперь рамки РАППа стали тесными, тормозят движение вперед; необходима перестройка литературно-художественных организаций, расширение базы их работы. Поэтому ЦК… постановляет: 1. Ликвидировать РАПП. 2. Объединить всех писателей, поддерживающих платформу Советской власти, в единый Союз Советских писателей, с коммунистической фракцией в нем. 3.Аналогичные изменения провести по линии других видов искусства. 4. Оргбюро разработать практические меры по проведению решения в жизнь.

      Постановление принято под предлогом укрепления единства всех писателей, стирания противоречий между ними, уничтожения господства вульгарно-социологических пролетарских писательских организаций, противопоставлявших себя всем остальным писателям, травивших их. В этом было зерно истины. Но было и другое: настало время покончить с РАППом, продолжавшим претендовать на монополию, на решающий голос в литературных делах. Сталин был не прочь от усиления монополии, но только своей, а не чужой. К этому и сводилась суть изменений начала 30-х гг. Кроме того, наряду с РАППом, существовали и другие литературные группы, организации. Контролировать их было не просто. Постановление давало возможность собрать всех под «одной крышей» и установить жесткий партийный контроль, создав собственную, а не рапповскую, монополию. Подчеркивалось, что уничтожен давно изживший себя РАПП, но ведь прекращено и существование всех других литературных групп и союзов. Мнимое смягчение прикрывало ужесточение. И всем пр едписан обязательный для всех метод –  метод социалистического реализма.

 

  Постановление 32 г. являлось подготовкой к задуманному Сталиным Первому съезду писателей. Задача его – создать единый всеохватывающий Союз Писателей, непосредственно руководимый партией. Фадеев вспоминал о словах Сталина: «Вы просто еще маленькие люди…куда вам браться за руководство целой литературой» (Айм139,180). Руководить собирался он сам. Для этого «Необходимо изменить ситуацию вместе с организационными формами». Вскоре найденная и всячески внедряемая формула о «социалистическом реализме» дала писателям понять, каким образом предлагается «достичь мира» в их творческих поисках. Борьба за власть закончилась полным ее захватом.

 

  518 26 октября 32 г. на квартире Горького происходит встреча писателей со Сталиным. Во время нее Сталин назвал писателей  «инженерами человеческих душ». Встречу на следующий день подробно описал в дневнике присутствовавший на ней Корнелий Зелинский (опубликована в журнале «Вопросы литературы», 91 г. №        5. Бох 616). О встрече идет речь и в произведении Л.Леонова «Пирамида», в главе «Обед у Горького» ( «Пирамида» напечатана в журнале «Наш современник». 1994, в трех книжках приложения к журналу. Бох 616). Любопытно, что произведение Леонова вызвало в 73 г. (8 июля; секретно) записку председателя КГБ Андропова в ЦК КПСС о рукописи автобиографического характера «видного писателя Л.Леонова», охватывающей «события периода коллективизации, голода 1933 года и репрессий 1937 года, которая якобы не предназначена к опубликованию». Одна из глав описывает встречу Горького со Сталиным и Ворошиловым, на которой присутствовал и Леонов; «Характеризуя участников встречи в основном положительно,– пишет Андропов,– ЛЕОНОВ отмечает вместе с тем проявлявшиеся у И.В.СТАЛИНА элементы подозрительности, а К.Е.ВОРОШИЛОВА изображает несколько ограниченным человеком» (Бох 202). Поставлена задача воспитания нового советского человека, и важную роль в выполнении этой задачи придается литературе. Алексей Толстой довольно точно, не без цинизма, сопоставляя прошлое с настоящим, определял суть происходящего: в старое время говорили, что писатели должны искать истину; у нас частные лица поисками истины не занимаются; истина уже открыта четырьмя гениями (имеются в виду Маркс, Энгельс, Ленин, Сталин -ПР) и хранится в Политбюро; нужно вырастить новый тип художника, который понимал бы, что истина найдена, знал, где она хранится, куда надо обращаться за ней, получать ее и пропагандировать, помогая воспитывать нового человека. К словам Толстого можно бы добавить подразумеваемое: в первую очередь, таким хранителем истины, единственным живым из четырех, может быть самым гениальным, является товарищ Сталин .Геллер240).

 

  Такая точка зрения разделялась многими писателями, деятелями искусства, в том числе самыми крупными, талантливыми. Она формировалась еще до постановления ЦК о РАППе, до встречи Сталина с деятелями искусства, превращалась в общепринятую. Так, например, в 28 г. известные советские кинорежиссеры, партийные и беспартийные, в том числе Эйзенштейн и Пудовкин, обращаются к «партсовещанию по делам кино» с просьбой «проводить твердую идеологическую диктатуру», «плановое идеологическое руководство», просят дать им «красного культурника», «руководящий орган, который должен быть прежде всего органом политическим и культурным и связанным непосредственно с ЦК РКП (Геллер 241).

 Формулировка «Партия ведет» становится лозунгом; «коммунистическая партийность творчества, ленинская политика партии помогают писателю делать исторически правильный выбор». Поэт П. Тычина пишет даже стихотворение под названием «Партiя веде», которое заучивалось в школе. Один из руководителей ССП, Мих. Алексеев, неожиданно высказался по сему поводу  весьма  откровенно.  Он заявил, ссылаясь  на  пример романа «Тихий Дон», кинофильмов «Чапаев» и «Броненосец Потемкин»: «Если в условиях несвободы могут рождаться шедевры, то да здравствует такая „несвобода“» (Геллер 239).

 

        Под подобной формулировкой мог бы подписаться и Геббельс, высказывавший сходные мысли: «Свобода художественного творчества гарантируется Новым Государством. Но сфера пользования ею должна быть ясно определена нашими нуждами и нашей национальной ответственностью, границы которых определяются политикой, а не искусством» (Геллер239).

 

  519 Разночтения, самостоятельные толкования, даже при весьма благонамеренном содержании, не поощрялись. Так в 34 г. критик Корнелий Зелинский, в русле подготовки к съезду писателей, задумывает для редакции сборника «Люди второй пятилетки» серию статей «Это для истории». «Статья первая: Судить победителей!» была написана и секретарь ЦК А. С. Щербаков направляет ее на имя других секретарей ЦК (Сталина, Кагановича, Жданова) со следующей припиской: «Считаю необходимым направить Вам ненапечатанную статью Корнелия Зелинского, характеризующую настроения части писателей». Обещанного продолжения статей не последовало, да и первая, оказавшаяся и последней, не опубликована. Она, довольно большая, являлась установочной статьей сборника и объясняла, как нужно, по мнению Зелинского, понимать историческую правду. Статья довольно официальная, с многочисленными ссылками на Маркса, Ленина, Сталина. Но автора подвело стремление передать диалектику происходящего. По словам Зелинского, в Советском Союзе нет «непроходимой антиномии» между историей и политикой; мы не прикрашиваем, в отличии от буржуазии, историю; последняя работает на нас; но имеются объективные противоречия между прошлым и настоящим; наше настоящее не хочет, чтобы мы лгали о нем, но и не желает, чтобы мы типизировали те стороны, которые не выражают главные и решающие тенденции действительности; настоящее иногда требует «фигуры умолчания»; это   «совершенно правильно»; бедствия, которые переживал пролетариат, не в природе его строя; и не надо было о них кричать;  «фигура умолчания» выражала жизненные интересы пролетариата; так было в прошлом; теперь мы можем и должны занять совсем другую позицию; мы не можем брать только результаты, а должны раскрыть весь процесс, во всех его потрясающих контрастах, отчаянных противоречиях; а между тем, чем ближе к настоящему, тем более употребляются «фигуры умолчания»; они бывают тактическими  (различные руководители не желают разглашать всякие неурядицы); такие умолчания преодолимы для писателя и недолговечны; сложнее с тем, что связано со стратегией, с большой политикой, что долговечно; раскрывать такое «было бы самоубийством, идиотизмом или изменой» (474). Автор к такому раскрытию не зовет, но все-таки считает, что действительность нельзя отразить вне её противоречий, насыщенной борьбы, нередко трагедий (как положительный пример приводится фильм «Чапаев»): и гибель, и беспомощность, и жалкие избы, но и подъем классовой энергии, воли к борьбе. Зелинский призывает писателей к исследованию, вскрытию противоречий, даже, «если угодно, „рисковости“»; «Именно потому, что мы стали сильнее, мы можем позволить себе взглянуть в наши противоречия, в трагедийную сторону жизни с большим спокойствием, с большим самообладанием. И только тогда мы по-настоящему поймем значение побед и жизненный процесс в целом»; пословица, что победителей не судят; но мы должны не осуждать, а судить победителей, т.е. размышлять над обстоятельствами победы (Бох469-76, 629).


   В статье Зелинского много путанного и несоединимого. В итоге не ясно, нужно ли, по мнению автора, в настоящее время прибегать к «фигурам умолчания». С одной стороны вроде бы не нужно (это для прошлого было нужно), с другой  — раскрывать стратегические проблемы, требующие умолчаний,  «было бы самоубийством». Довольно сложная и заумная диалектика: с одной стороны и с другой стороны… Такие умствования, с точки зрения властей, были не нужны, а о  «фигурах умолчания» вообще рассуждать не следовало бы, относятся ли они к прошлому, или к современному, к тактике или стратегии.        Сам призыв рассматривать жизнь в ее сложности,              противоречиях представлялся порочным, пахнущим недозволенным «либерализмом». Поэтому  статья запрещена; видимо, на самом высоком уровне. Повторяю, субъективно она не выходила за рамки официального. Не случайно в 50-е гг. К.Зелинский стал активным участником травли Пастернака, печатал обличительные статьи в «Правде», выступал на знаменитом Общем собрании писателей г. Москвы 31 октября 58 г. с осуждением поэта и пр. Любопытно, что в личном фонде Зелинского, надолго засекреченном, сохранились рукописи «Доктора Живаго», письма Солженицына и т.п. (Бох629)..

 

   520  На подступах к съезду производится и укрепление партийного руководства  литературой, назначение председателем СП и секретарем его коммунистической  фракции  партийного  функционера  И. Гронского. Письмо его Сталину, Кагановичу, Стецкому (завкультпропа ЦК…) о втором пленуме оргкомитета СП, заседавшем с 12 по 19 февраля 33 г. Гронский рапортует, как принято, об успехах, о «повороте правых писателей в сторону советской власти» заявлениях на первом пленуме А.Белого, М.Пришвина, П.Романова, Б.Пильняка и др.; на втором –   А.Толстого, Я.Купалы и др.). По Гронскому, это свидетельствует, что писатели решительно «перестраиваются»; преодолевается и групповщина: ряд писателей откололись от основной группы Фадеева, Лебединского, Ермилова .е. РАППа?), «разоружились и перешли» (называеся ряд имен); групповщина сломлена в РСФСР, особенно в Ленинграде, в УССР; в БССР сейчас происходит процесс ее распада; она раскалывается и будет сломлена в ближайшее время в Армении; в Грузии и Азербейджане групповщина еще не сломлена, и там «придется основательно поработать».

 

     Основной вопрос пленума — «О задачах советской драматургии»; Гронский обещает сразу же переслать получателям письма-материалы о нем, как только они будут готовы. Он сообщает, что Устав союза СП приняли за основу и поручили президиуму утвердить окончательную редакцию. Пишет о том, что нужно, чтобы закрепить работу пленума: 1. Разрешить оргкомитету утвердить устав и приступить к формированию союза, к приему членов. 2. выпускать ежемесячно журнал «Литература народов Союза ССР»; утвердить название литературно-критического журнала, об издании которого имеется постановление ЦК; Гронский предлагает назвать журнал «Советская литература» и утвердить его редактором Кирпотина. 4. Разрешить ликвидацию «Всероскомдрамы» и создание при оргкомитете секции драматургов.

 

    Гронский посылает стенограмму двух своих докладов на пленуме; он останавливается в первом из них (по докладу Луначарского) на взглядах Сталина о воспитательном значении литературы, особенно драматургии. Сталин становится к этому времени истиной в высшей инстанции, ссылки на него обязательны, как и доклады ему обо всем, что происходит в Союзе Писателей.


  7 мая 32 г.   Оргбюро ЦК принимает практические меры по выполнению решения Политбюро о создании Союза писателей и подготовке к съезду. Утверждается Оргкомитет ССП, его почетный председатель — Горький, председатель - Гронский, ответственный секретарь — Кирпотин.  Дело идет полным ходом. При всестороннем контроле Сталина.

 

       Здесь следует кратко остановиться на отношениях Сталина и Горького. Как известно, Горький после Октябрьской революции         

521 отрицательно отзывался о ней. Он осуждал действия Ленина, масштабы большевистского террора, вступался, в частности, за преследуемых властями писателей и ученых, но был слишком известным и влиятельным; репрессии против него применить было нельзя. В конечном итоге, Горький надоел властям своим заступничеством и его в 21 г. буквально вытолкнули в Италию на лечение. Но постепенно отношения Горького с советскими правителями налаживаются. В 31 г. он смог помочь Замятину получить разрешение на выезд. Сталин поставил перед собой задачу: вернуть Горького в СССР. Вождь нуждался во влиянии Горького, его авторитете, в горьковских связях с Западом, с зарубежными писателями, деятелями культуры. Сталин, когда хотел, умел нравиться, даже быть обаятельным. В 32 г., по формальному поводу (сорокалетие публикации первого горьковского рассказа), Горький буквально засыпан наградами и почестями. Он награжден орденом Ленина; главная улица Москвы, бывшая Тверская; переименуется в имени Горького; МХАТ стал театром имени Горького. Горьковскими называются улицы, школы, театры, клубы по всей стране. Когда имя Горького присваивали МХАТу, один из театральных чиновников робко заметил, что скорее в этом случае подойдет имя Чехова. Сталин резко ответил: «Не имеет значения. Он честолюбивый человек. Надо привязать его канатами к партии» (Вол208). Дружба Сталина и Горького. всячески демонстрируется. Они вместе фотографируются. Эти фотографии публикуются. Горький часто встречается со Сталиным. О встречах подчеркнуто сообщается. Его считают второй после Сталина фигурой. Он единственный человек, у которого Сталин бывает в гостях Конечно, изменение отношения Горького к советской власти определялось не только подобными «знаками внимания». Горький, как и многие западные писатели, в 30-е гг. считал, что фашизм опаснее коммунизма и не видел альтернатив советской власти.. Распустив РАПП, Сталин ставит Горького во главе Оргкомита, готовившего Первый съезд писателей. Он оказывается главой советских писателей, поддержиает метод социалистического реализма, выступает в роли наиболее известного и авторитетного на Западе защитника советских интересов, публикует статьи «С кем вы, мастера культуры?», «Если враг не сдается, его уничтожают», оправдывая даже то, что, казалось, нельзя оправдать. В дальнейшем отношения Сталина с Горьким становятся сложными, отнюдь не идиллическими, хотя легенда о дружбе этих двух людей сохраняется. Такая легенда создавалась и поддерживалась самим Сталином, но с течением времени, видимо, стала его раздражать. Она в какой-то степени уравнивала их, а Сталин вообще не терпел тех, кто слишком выдвигался. Горький не написал о Сталине ни одного масштабного произведения, что тоже не прибавляло к нему любви. Он сохранил притязания на некоторую независимость, самостоятельность, высоко вознесся. К тому же вступался иногда за старых большевиков: Каменева, Рыкова, Бухарина. Много лет назад одна из работниц музея Горького рассказывала мне, что обстановка в доме писателя была довольно напряженной. Сведущие люди считали, что, числясь первым советским писателем, Горький находился чуть ли не под домашним арестом. В «Правде» появилась статья Д. Заславского, оскорбительная для Горькиго, по словам Н. Берберовой, инспирированная Ежовым. Горький потребовал заграничный паспорт. Получил отказ. Сталин ему больше не звонил.  Позднее, в беседе Сталина с Джиласом, в ответ на мнение того, что выше всего он ставит у Горького «Жизнь Клима Самгина», Сталин заметил, что «Городок Окуров», рассказы, «Фома Гордеев» значительно лучше: «Что же касается изображения революции в „Климе Самгине“, то там очень мало революции и всего один большевик… Революция там показана односторонне и недостаточно, а с литературной точки зрения его ранние произведения лучше» данном случае оценка Сталина имела основание — ПР).


       Всем была известна надпись Сталина, сделанная в 31 г. на тексте ранней стихотворной сказки Горького «Девушка и смерть»: «Эта штука сильнее, чем „Фауст“ Гете (любовь побеждает смерть)». Абсурдность такой оценки очевидна.. Но всё, сказанное Сталином, считалось истиной в высшей инстанции, и афоризм вождя восприняли всерьез, обосновывали и комментировали во множестве советских книг, статей, диссертаций. По словам писателя Вс. Иванова, хорошо знавшего Горького, тот не воспринял надпись как похвалу, был оскорблен ею. Композитор Шостакович сразу уловил гротескный характер сталинского отзыва. В 37 г. Шостакович играл с мыслью (вряд ли всерьез) сочинить пародийную оперу «Девушка и смерть», где в заключительном хоре на все лады распевались бы слова Сталина:  «Эта штука сильнее, чем ''Фауст'' Гете…». Позднее схожая идея была осуществлена композитором в «Антиформалистическом райке», направленном против Сталина и его сподвижников (Волк333). В архиве Сталина сохранился макет книги Горького (издание 51 г.), в котором факсимиле этого высказывания трижды зачеркнуто синим сталинским карандашом. Попутно перечеркнута крест-накрест и фотография, на которой Сталин и Горький сидят рядом (Волк 332). Так что приказ устранить Горького не исключен (одна из версий; см. «Аргументы и факты. Избранное», N 18, 30 сентября 05 г.). Во всяком случае, можно  сказать: если Горького и убили, то не «враги народа».

 

           19 июня 36 г. в газетах появилось сообщение о смерти Горького от воспаления легких. Его лечащий врач, профессор Д.Плетнев, позднее обвинен в убийстве писателя, как «враг народа», замешанный в отравлении Горького и Куйбышева. Он стал одним из подсудимых 3-го московского процесса право-троцкистского блока (так называемого процесса двадцати одного: Бухарина, Рыкова, Крестинсого и др.). Процесс проходил с 2 по 13 марта 38 г. Все подсудимые, кроме трех, приговорены к высшей мере наказания и расстреляны. Плетнев осужден на 25 лет. Но и он расстрелян. 11 сентября 41 г., в Медведевском лесу вблизи Орла, в числе 154 политических заключенных, при приближении германской армии.

 

 522 Причина смерти Горького так и осталась не ясной. Горький находился в санатории в Горках, где лечился от гриппа. К нему приехали Г.Ягoда, возглавлявший в то время НКВД, а с ним какая-то женщина. Ягода вскоре уехал, а женщина оставалась минут сорок. Это была Мария Игнатьевна Закревская-Будберг, женщина роковая, авантюристка, с жизнью, полной приключений. В 18 г. ее муж, граф Бенкендорф, был заколот вилами мужиками соседней деревни. Будберг с двумя детьми переехала в Москву. Она стала любовницей главы английской миссии, агента британской разведки Брюса Локкарта. Через две недели после раскрытия заговора, того выслали из России, а Будберг освободили из-под ареста. Она, видимо, стала сотрудницей НКВД. Поступила на работу в издательство «Всемирная литература», основанное Горьким. С Горьким ее познакомил Корней Чуковский. Она сразу произвела на Горького большое впечатление. Чуковский описывает заседание редколлегии, где они встретились: Горький распускал хвост, как павлин. Он взял ее литературным секретарем. Горький называл ее «железной женщиной». Жила Будберг в квартире Горького Он ее любил, посвятил ей роман «Жизнь Клима Самгина». Попутно Будберг стала любовницей приехавшего в Россию Уэллса. Через 20 минут после ее посещения Горький умер. Будберг же навсегда уехала в Англию, возобновив свои отношения с Уэллсом. Умерла она в 74 году и похоронена в Италии. Ей предоставлено право на гонорар с заграничных изданий Горького. В 68 г. Будберг приезжала в Москву на 100-летний юбилей Горького. Видимо, возможная встреча с НКВД ее не беспокоила. Горький похоронен в специальной нише Кремлевской стены, вновь подчеркнуто объявлен «ближайшим, самым верным другом товарища Сталина» (Волк331). После его смерти такое сближение стало не опасным.

 

   Первый съезд писателей открылся 17 августа 34 г., с большой помпой. «Съезд обманутых надежд» называли его позднее. В повестке съезда значился доклад Горького «О советской литературе» (прения по докладу проходили 21-24 августа), доклад С.Маршака «О детской литературе», доклад Н.Бухарина «О поэзии, поэтике и задачах поэтического творчества в СССР» (на последний с ожесточением нападали рапповцы: Д.Бедный, А.Безыменский, А.Жаров, С.Кирсанов, А. Сурков). Открыв съезд, Горький сначала 3 часа «озадачивал» писателей докладом о советской литературе. Он начал свое выступления словами: «Мы выступаем как судьи мира, обреченного на гибель», т.е. мира буржуазного, Западного. Весь доклад строился на таком противопоставлении. И его повторяли другие участники съезда. В том числе и зарубежные.

 

 523 По настоянию Горького, Сталин разрешил выступить с важным докладом о поэзии Бухарину. Пастернак, находящийся в президиуме съезда, слушал как искусно и хитроумно Бухарин противопоставлял его поэзию Маяковскому, «примитивные агитки» которого не нужны советской литературе; ей нужна «поэтическая живопись» типа Пастернака. Докладчик возражал сторонникам прямолинейно- политизированной поэзии, насаждаемой партией, Сталиным. И речь, в конечном итоге, шла не только о поэзии, но об общей литературной политике. Доклад имел огромный успех. Бурные аплодисменты, овация зала. Все встают, приветствуя Бухарина. Тот испуганно говорит Горькому, что воспринимает овацию, как смертный приговор. Он-то знал, с каким вниманием отсутствующий в зале Сталин наблюдает за происходящим (Вол227-8). Сталину, действительно, докладывали почти каждый день обо всем, что происходило на съезде: он получал специальные сообщения секретно-политического отдела НКВД, о выступлениях, докладах, о том, что говорили писатели в кулуарах, о перехваченной секретной службой анонимной листовке писателей – «обращении группы писателей» к зарубежным гостям (Арагон, Мальро, Андерсен-Нексе, другие). В листовке говорилось: 17 лет страна находится в состоянии, абсолютно исключающим какую-либо возможность свободного высказывания; «Мы, русские писатели, напоминаем собой проституток публичного дома с той лишь разницей, что они торгуют своим телом, а мы душой; как для них нет выхода из публичного дома, кроме голодной смерти, так и для нас» (Волк 229). Если бы листовка дошла до иностранцев, вряд ли они бы откликнулись на нее: съезд был слишком весомой антифашистской акцией европейского масштаба, чтобы реагировать на какую-то анонимную листовку. Да и вообще прогрессивные западные писатели с недоверием относились к критике СССР.

 

   Главной задачей съезда, наряду с  созданием Союза Советских Писателей, утверждением устава, была формулировка того, какой должна стать советская литература. На съезде провозглашен и принят ее метод – «социалистического реализма», определение которого включено в устав. Определение выработано Сталиным, Горьким, Ждановым и Бухариным. Оно гласило: «Социалистический реализм, являясь основным методом советской художественной литературы и литературной критики, требует от художника правдивого, исторически-конкретного изображения действительности в ее революционном развитии. При этом правдивость и историческая              524 конкретность художественного изображения действительности должна сочетаться с задачей идейной переделки и воспитания трудящихся в духе социализма» (Волк67-8). Это определение на многие десятилетия стало главным принципом советской литературы, еще одним мифом, рожденным по указанию Сталина. Миф был насквозь лживым. С одной стороны казалось, что сохраняется установка на реализм, правдивое изображение действительности (так и объясняли сомневающимся). С другой – добавки  «в революционном развитии», с задачей «переделки и воспитания трудящихся в духе социализма» совершенно противоречили реализму. На основании этих добавок имелась возможность любое правдивое произведение объявить порочным, не соответствующим принципам социалистического реализма ( «да, правдиво! но не в „революционном развитии“, и „в духе социализма“ не воспитывает»). Так и поступали на   практике, не говоря уже о том, что и правдивость неугодных произведений отрицали. Уже в этом определении, по сути, правда объявлялась ложью, а ложь правдой.

 

      Отдельные писатели – делегаты съезда понимали это. Об таком понимании свидетельствовала и бурная одобрительная реакция зала на доклад Бухарина, и высказывания в кулуарах. В сообщениях «осведомителей», посылаемых Сталину, отмечалось: многие писатели восторгались «изумительным», по их словам, докладом Бухарина, его «великолепной ясностью и смелостью». Бабель говорил о съезде: «Мы должны демонстрировать миру единодушие литературных сил Союза. А так как всё это делается искусственно, из-под палки, то съезд проходит мертво, как царский парад, и этому параду, конечно, никто за границей не верит» (Вол229). На самом же деле многие поверили.

 

   В заключительном выступлении, в присутствии многих западноевропейских писателей, Горький утверждал, что в капиталистическом мире «в любой день книга любого честного писателя может быть сожжена публично, в Европе литератор все более сильно чувствует боль гнета буржуазии, опасается возрождения средневекового варварства, которое, вероятно, не исключило бы и учреждения инквизиции для еретически мыслящих». И эти слова Горький произносил в августе 34 г., за три месяца до убийства Кирова, незадолго до начала «Большого Террора» (Геллер245). Трудно сказать, насколько Горький в них верил. Но самое, пожалуй, поразительное, что присутствующие писатели, в том числе многие иностранные, отчасти верили в такие утверждения. Съезд проходил не только с антифашистской, но и с антибуржуазной, антизападной направленностью. Европейские писатели, прибывшие на съезд, считая, что Советский Союз – единственная альтернатива фашизму, активно поддерживали такую направленность. Как и большинство советских писателей, лучше знавших, что происходит в СССР, но не до конца осмысливших свой опыт. Те же, кто понимал, в основном помалкивали.

 

  В то же время Горький в какой-то степени ориентировался и на доклад Бухарина. В одном из агентурных донесений Сталину говорилось, что Горький в заключительном выступлении, с неохотой признав Маяковского «влиятельным и оригинальным поэтом», настаивал на том, что его гиперболизм отрицательно влияет на молодых авторов (Вол229).

  Конечно, дальнейшая судьба Бухарина зависела не только от его выступления на Первом съезде. Но всё же какую-то роль оно могло сыграть. И подход к литературе Бухарин предлагал «не тот». И аплодировали ему слишком горячо, даже встали. Такого Сталин не любил, когда шла речь не о нем, а о других. Такое усиливало подозрения.

 

   525 Уже во время съезда на место одного из ведущих идеологических руководителей выдвигается Жданов, один из секретарей ЦК Ему поручена роль главного представителя партии на съезде, как бы посланника самого Сталина. Выступая на съезде, говоря о методе социалистического реализма, Жданов ссылается на Сталина, как на его непосредственного творца: «Товарищ Сталин назвал наших писателей ''инженерами человеческих душ''. Что это значит?.. Это значит… изображать жизнь не схоластически, не мертво, не просто ''как объективную реальность'', а изображать жизнь в ее революционном развитии. При этом правдивость и историческая конкретность художественных произведений должны сочетаться с задачей идейной переделки и воспитания трудящихся людей в духе социализма… Такой метод… мы называем методом социалистического реализма» (Геллер 246).

 

            Излагая на съезде точку зрения партии, Сталина, Жданов одновременно является как бы «оком» вождя. 28 августа 34 г., на следующий день после открытия съезда, Жданов докладывает Сталину о первых результатах. По его словам, съезд проходит хорошо, хотя вначале возникали некоторые опасения. Все речи – результат серьезной подготовки. Все старались перекрыть друг друга «идейностью выступлений, глубиной постановки творческих вопросов…»

 

   Жданов проговаривается, что такое благополучие – результат предварительной «накачки» делегатов. Он отмечает большую роль предупреждения, которое сделали на 2-х собраниях коммунистов, проведенных перед съездом. На собраниях речь шла о рапповской опасности, о том, «что ЦК крепко ударит по групповым настроениям, если они вылезут на съезд». «Коммунисты обещали приложить все силы, чтобы не подгадить»; это заставило рапповцев «переменить фронт» (стиль Жданова! -ПР). Жданов признает, что коммунисты выступали бледнее, чем беспартийные, но считает: несправедливо делать выводы, что коммунисты не имеют никакого авторитета в писательской среде (как говорил и писал Горький перед съездом).

Сталина, вероятно, раздражал и союз Горького с Бухариным во время съезда. Они оказались единомышленниками в ряде вопросов. Напомним, что по настоянию Горького Бухарину поручили доклад о поэзии. По рекомендации Горького Бухарина назначили редактором газеты «Известия». Сходно оценивали они, в частности, поэзию Маяковского. К последнему вообще на первых порах власти относились недоверчиво. Его не принимал Ленин (за исключением стихотворения «Прозаседавшиеся», да и там шла речь не о поэзии, а о борьбе с бюрократизмом). Влиятельный партийный идеолог Бухарин на роль главного революционного поэта выдвигал Пастернака, а не Маяковского, которого он критиковал. Сталин решил противопоставить Маяковского Пастернаку. Тому и на самом деле не подходила роль ведущего советского поэта. А Маяковскому она была вполне впору. Он говорил о «ста томах моих партийных книжек», писал стихи о советском паспорте, высказывал желанье, чтобы о «работе стихов от Политбюро делал доклады Сталин». Он был крупным поэтом и «своим». Правда, иногда не совсем предсказуемым. Мог написать о стихах: «я знаю силу слов, я знаю слов набат, они не те, которым рукоплещут ложи» (правительственные ложи! — ПР). Или другое: «Бывает выбросят, не напечатав, не издав». Но ведь это было в черновиках и в печать не попадало..
 

 В последний период своей жизни Маяковский далек от звучащего в его произведениях оптимизма. Самоубийство поэта определялось не только личными мотивами. В 29 г, когда Маяковского в последний раз выпустили во Францию, при встрече с художником Ю. Анненковым, когда тот сказал, что не возвращается в большевистскую Россию, так как в ней невозможно оставаться художником, Маяковский помрачнел и ответил: «А я – возвращаюсь… так как я уже перестал быть поэтом», разрыдался как малое дитя и тихо добавил: «Теперь я… чиновник» (Волк184-5). Можно верить или не верить таким воспоминаниям, но учитывать их следует. В пользу их истинности свидетельствуют и

526 показания Бабеля в 39 г., после ареста: «Самоубийство Маяковского мы объясняли как вывод поэта о невозможности работать в советских условиях» (Волк186). Во всяком случае Сталин горячо аплодировал Маяковскому, когда тот в январе 30 г. на вечере памяти Ленина в Большом театре читал отрывки из поэмы о Ленине (Вол184).

 

  Но самым главным было, пожалуй, то, что к Первому съезду писателей Маяковский был мертв и от него не могли уже ожидать никакого подвоха (немаловажное преимущество!). А тут как раз в конце ноября 35 г. Сталин получил письмо Лили Брик: жалобы, что книги Маяковского перестали издавать, что поэта явно недооценивают, хотя его стихи через 5 с лишним лет после смерти «абсолютно актуальны и являются сильнейшим революционным оружием» (Волк230). Мгновенная реакция Сталина вызывает подозрение, что обращение Брик заранее обговорено и санкционировано «сверху». Письмо сразу же поступает в Кремль, Сталину, и в тот же день на нем появляется сталинская резолюция, вскоре опубликованная в «Правде»: «Маяковский был и остается лучшим, талантливейшим поэтом нашей советской эпохи, безразличие к его памяти и его произведениям – преступление» (Волк231).  Редакция по недосмотру поставила «талантливый» вместо «талантливейший» и получила нагоняй (Сталина править не полагалось, даже «Правде»). Реакция на резолюцию последовала немедленно: массовые издания и переиздания поэта, создание музея Маяковского, называние его именем улиц и площадей, учебных заведений, канонизация поэта, превращение его в классика. И всё это – несколькими строчками вождя. Пастернак желчно замечал: «Маяковского стали вводить принудительно, как картофель при Екатерине. Это было второй его смертью. В ней он неповинен». Но это через двадцать с лишним лет. А тогда, в специальном письме Сталину, Пастернак присоединялся к общему восторгу: «…горячо благодарю Вас за Ваши недавние слова о Маяковском. Они отвечают моим собственным чувствам» (Волк232). Не исключено, что слова Пастернака связаны и с опасениями, вызванными похвалами Бухарина.

 

   Итак, к средине 30-х гг. замыслы Сталина, касающиеся литературы, осуществлены. Всех писателей собрали в один Союз, определили как и что нужно писать, поставили под строгий контроль партии, лично Сталина, возложили часть контроля на руководство писательских организаций, на партийные группы в них. Писатели вне Союза по сути исключались из литературы, лишались доступа к читателю; как и в других областях жизни страны, в литературе устанавливалась полная монополия государства (партии) «во главе с товарищем Сталиным». Такие же преобразования проведены и в других сферах искусства, в живописи, музыке. Образованы Союз художников, Союз композиторов, с аналогичными литературе структурами и задачами, всё в рамках «социалистического реализма», объявленного всеобъемлющим методом.

 

   Для попавших «в члены» всех этих Союзов созданы привилегированные условия. Их поощряют материально, дают путевки в лучшие санатории и дома отдыха, создают специальные дачные, курортные поселки для «работников творческого труда» (Переделкино в окрестностях Москвы, Комарово вблизи Ленинграда, Коктебель в Крыму и др.). Позднее «злые языки» «сочиняют эти песни», язвительные стихи о благах, предоставленных государством писателям ( «Какая чудная земля вокруг залива Коктебля…», «У писателей ушки в мерлушке и следы от еды на бровях; им поставят под дубом кормушки, чтоб не думали рыться в корнях»).

 

      527 Образуется специальный Литературный фонд (постановлением СНК, одобренным Политбюро ЦК 27 июня 34 г.). Фонд под таким названием существовал и в дореволюционной России. Но там он был чисто общественным, неофициальным учреждением писательской взаимной поддержки, «помощи нуждающимся литераторам». Государство к нему отношения не имело. В Советском Союзе, как и всё, Литературный фонд превратился в бюрократическую инстанцию, существующую на государственные средства, помогающую не тем, кто нуждался или был наиболее талантлив, а тем, кто «заслужил». Таким образом создается развернутая система контроля, руководства, поощрения и наказания, выработки направления развития литературы и искусства. Эта система, в отличие от дореволюционной цензуры, определяла не только то, что нельзя, но и то, что нужно.

 

      «Социалистический реализм» становится не только главным, но и единственным разрешенным и поддерживаемым властями методом для всех писателей, живущих в Советском Союзе. Такого в дореволюционной России не бывало. Существовала, правда, формула «официальной народности», осуждать сущность которой цензуры не разрешали (хотя её все же критиковали). Но никто не мог заставить всех писателей создавать произведения в её духе, и никто из крупных прозаиков, поэтов, драматургов этого не делал. А в 30-е годы, при Сталине, социалистический реализм стал единственным разрешенным методом.

 

   Почти не приводя примеров (это можно бы делать до бесконечности), не ставя задачи дать всестороннее описание метода «социалистического реализма», остановлюсь на некоторых его особенностях. Прежде всего, он не был результатом творческого процесса, его не выдвинули писатели снизу, как обобщение своего опыта. Он декретирован сверху, властными структурами, коммунистической партией, Сталиным и предполагал безусловное руководство партии. «Социалистический реализм» был не столько художественным творчеством, сколько идеологией. Идеологией партии Маркса-Энгельса-Ленина-Сталина. Провозгласив себя антирелигиозной, эта идеология напоминала во многом религию. В то же время она была похожа на теорию «официальной народности», сформулированную в 30-ые годы Х1Х века, при императоре Николае 1 министром Просвещения Уваровым (см. русскую цензуру, главу третью). В триединой формуле «официальной народности» на первом месте стояло православие. Вместо него в соцреализме поставили советскую идеологию, диалектический материализм, идеи коммунизма. Они объявлены абсолютной истиной, аксиомой. Их не требовалось доказывать, анализировать составляющие принципы. Нужно лишь верить. Такого прежде не случалось. От писателей всё же никто не требовал, чтобы все они стали православными.

 

  Затем в формуле Уварова шли самодержавие и народность. С самодержавием ясно; ведь никогда нигде не было никого самодержавнее Сталина. Более того: он совмещал в себе и Бога, и царя. А о народности твердили буквально на каждом шагу, в любом постановлении, в любом высказывании руководящих лиц, и там, где речь шла о друзьях, и там – где о врагах ( «враги народа»). Понятию религиозного рая соответствовала идея коммунизма, где всем всё будет «по потребности». Писатель Л. Леонов не без иронии отмечал: «Воображаемый мир, более материальный и соответствующий человеческим потребностям, чем христианский рай». А все развитие общества, чуть ли не от питекантропа, рассматривалось как постепенное движение к цели, к коммунизму-раю (рабство, феодализм, капитализм, социализм, коммунизм). Что потом будет, не рассматривалось. Развитие на этом вроде должно было завершиться. Советские идеологи не замечали (или делали вид, что не замечают) сходства их концепции с гегелевской, критикуемой ими за идеализм:

 

    528 На всем протяжении существования   «социалистического реализма», разная по форме, в разных вариантах, ставилась одна задача, – пропаганда идей коммунизма. Отход от этой задачи, даже безразличие к ней, превращали писателя во врага. Аполитизм, не говоря уже об антисоветских взглядах, становился преступлением. Коммунистическая партийность провозглашалась обязательной, как самая главная, самая передовая, самая прогрессивная. И всё обосновывалось интересами народа. При этом ставился знак равенства между интересами народа и государства: «Наши журналы, являются ли они научными или художественными, не могут быть аполитичными <…> Сила советской литературы, самой передовой литературы в мире, состоит в том, что она является литературой, у которой нет и не может быть других интересов, кроме интересов народа, интересов государства» (из постановления ЦК о журналах «Звезда» и «Ленинград»); «Литература и искусство являются важной составной частью общенародной борьбы за коммунизм <…> Высшее общественное назначение литературы и искусства – поднимать народ на борьбу за новые успехи в строительстве коммунизма» (Хрущев. «За тесную связь литературы и искусства с жизнью народа»// «Коммунист»,57, №        12) и т.п. Такие высказывания можно цитировать до бесконечности. Разные времена, разные вожди. А сущность одна и та же. Даже стиль почти одинаковый. Своего рода шаманство, заклинание, религиозная проповедь. Требования партийности литературы, но партийности только одного рода: коммунистической, которая и есть выражением народных интересов.

 

      Из художественного творчества литература, искусство превращались в одно из орудий, чрезвычайно важное, коммунистического воспитания, социалистического по содержанию. Всё, происходяще в СССР и соответствующее правительственным намерениям, обязано было изображаться исключительно в положительных тонах, всячески пропагандироваться. Происходит всеобщая лакировка советской действительности, начиная от крупных мероприятий (коллетивизация, индустриализация, стахановское движение..) до отдеьных людей, положительных героев, изображения которых так настойчиво требовали от писателей, деятелей искусства. Советский простой человек, который сдвигает горы, — главный персонаж социалистического реализма. Этот человек на голову выше любого другого: «А советский человек от ихнего далеко ушел. Он, почитай, к самой вершине подходит, а тот еще у подножия топчется». (слова одного из персонажей бесчисленных романов соцреализма, простой крестянин, полный чувства собственного превосходства над ихними:

                  Никто в таком величии

                  Вовеки не вставал.

                  Ты – выше всякой славы,

                  Достойней всех похвал, — пишет Исковский о советском человеке.

 

       СССР — страна героев: «у нас героем становится любой». Герои рождались во всех отраслях советской жизни и отражалисъ в литературе. Неисчислимое количество мифов о них.

 

    529 Именно Советский Союз — в центре всей земли, самый болъшой, самый могучий, самый справедливый, воплощение добра и истины, борец за мир:
                                    Начинается земля,
                                    Как известно, у Кремля.

                                    За морем и сушею

                                    Коммунистов слушают (Маяковский).

    Наш мир — мир добра, где так вольно дишит человек. Наш народ — творец. И в то же время им руководят вожди. Тема вождей — одна из важных тем соцреализма. Частые упоминания Маркса, Энгельса. Очень много о Ленине. Но совершенно ни с чем несравнима тема Сталина (исчерпывающее перечисление только названий произведений, где затронта эта тема, если оно возможно, заняло бы сотни, может быть тысячи, страниц). Пишут о вождях и помелче. Нередко они превращаются позднее во «врагов народа»; тогда посвященные им произведения переходят в спецхран. Именно по приказу вождей (Родины) действует нерод; «Когда нас в бой пошлет товарищ Сталин», «когда прикажет страна быть героем» (еще Щедрин отмечал, что в России всё делается по приказу: прикажут – и покроется она университетами; прикажут – и просвещение сосредоточится в полицейских участках). Но нигде такая зависимость от приказа не была столь подчеркнута, как в социалистическом реализме.

 

 Идея особой, мессианской роли СССР, советского человека (славянофильская идея), сочетающаяся как-то        с идеей «пролетарского интернационализма» и верой в мировую революцию. Теоретичность. Абстррактность. Идея целесообразности, закономерности развития истории, достижения цели, всемирного коммунизма – одна из важных идей советской идеологии, официального советского мышленияи. О достижении такой цели говорилось всерьез, как о факте недалекого будущего (помню: в Пскове начала 50-х гг. преподаватель диамата всерьез обсуждал вопрос, как будет происходить переход к коммунизму: с раздачи бесплатного хлеба или другим каким-либо способом, в то время, как в магазинах хлеба и за деньги нельзя было купить)..

 

    «Злопыхатели» иронизировали над подобными разговорами о коммунизме:

                      Какие краски и слова нужны,

                     Чтоб те высоты увидать смогли вы?

                      –  Там проститутки девственно-стыдливы

                     И палачи, как матери, нежны

 

      Но писателям, творческим работникам всех видов искусства было не до смеха. От них требовалось отражать в своем творчестве приведенные выше идеи. С теми, кто этого делать не хотел, не мог, с «аполитичным искусством» расправлялись разными способами

     В социалистическом реализме отразилось перенесение всех приоритетов в СССР и Россию данном случае и в дореволюционную Россию, вообще-то заносимую в лагерь они, враги). И электричество, и радио, и воздухоплаванье, и многое-многое другое именно мы выдумали, а у нас они украли. Можно бы много и долго говорить на эту тему. Подобных толкований было неисчислимое множество. А сам подход породил  популярную ироническую пословицу: «Россия – родина слонов» (см. Шноль С. Э. Герои и злодеи российской науки)..

 

   530 Так полагалось изображать жизнь в Советском Союзе. Совсем иначе, когда речь шла о них. Противопоставление нас им определяло изображение зарубежной жизни. У них все хуже. Их мир — мир неправды, зла. Они всегда присутствовали, окружали нас, люди другого лагеря (буржуазия, империализн, в первую очередь Запад, враги). Государство их антинародно. Трудящихся там эксплуатируют. Они агрессивны, завидуют нашим успехам, и готовят опустошительную войну против нас, миролюбивых, борющихся за мир.. Но мы готовы к ней, мы победим, нанеся врагу сокрушительный удар.  Мы уже сейчас ведем с ними беспощадную непрерывную борьбу. Мотив войны – один из существенных черт социалистического реализма. Военная терминология весьма часто используется даже в ситуациях весьма мирных (борьба за урожай, борьба с природой). Привычные штампы – борьба, война, бой, воевать, бороться и т.п. Основная борьба – борьба с врагами ( «смертный бой», «последний и решительный бой»). В литературе Х1Х века навязчивый мотив вездесущих врагов связывался нередко с темой ущербного сознания «маленького человека», какой-то гранью на краю безумия ( «Записки сумасшедшего» Гоголя). В социалистическом реализме тема врагов — одна из основных его тем.

 

  И обязательная победа. Своеобразный оптимизм. Трагедии допускаются, но оптимистические. Как правило – счастливые концы. Даже тогда, когда герои гибнут, они, даже умирая, верят в победу своего дела. Даже в названиях произведений советских авторов сказывался этот «оптимизм». У нас –  «Счастье» Павленко, «Хорошо» Маяковского, «Первые радости» Федина, «Исполнение желаний» Каверина, «Свет над землей» Бабаевского, «Победители» Багрицкого, «Победитель» Симонова, «Весна в Победе» Грибачева. У них –  «Путешествие на край ночи» Селина, «Смерть после полудня» и «По ком звонит колокол» Хемингуэя, «Тошнота» Сартра, «Каждый умирает в одиночку» Фаллады, «Смерть героя» Олдингтона, «Время жить и время умирать» Ремарка и многие подобные.   Эту разницу власти подчеркивали, видели в ней свидетельство превосходства советского строя, его литературы.

 

   531 В подобном роде советские писатели должны были изображать жизнь капиталистических стран, в первую очередь – жизнь Запада. Но поскольку их государство антинародно, надо было отделить от него народ. В советских произведениях о Западе Востоке тоже) народ появлялся, в основном, в двух ипостасях: обездоленный, эксплуатируемый, несчастный и борющийся, протестующий, революционный. И в том, и в другом амплуа он как бы переходил в другую сферу противопоставления, становился нашим (так же, как «враги народа», живущие внутри Советского Союза, становились ихними: шпионами, наемниками, пособниками). Такой принцип изображения зарубежной жизни привел, между прочим, к тому, что советский читатель смог познакомится в переводах, как правило, с купюрами, с произведениями современных крупных зарубежных писателей, правдиво рисующих жизнь капиталистических стран, не замалчивающих ее темных сторон. Для этого был создан даже специальный журнал «Интернациональная (Иностранная) литература». Да и переводов отдельных произведений зарубежных писателей печатались довольно много, хотя преимущественно тех, которые не подрывали устоев «социалистического реализма». Советский читатель неплохо знал зарубежную литературу, но несколько однобоко. О многих писателях, пользовавшихся широкой известностью за рубежом, он не имел никакого понятия. Конечно, в первую очередь, о тех, кто позволял себе критику в адрес Советского Союза.

 

   Одною из особенностей «социалистического реализма» была конъюнктурность. Писатели всегда, во все времена, в разных странах ориентировались на различные обстоятельства. Но никогда такая ориентация не являлась столь сильной, как в «социалистическом реализме». И определялась она не желанием писателя, а установками власти, цензурой. Стоило какому-либо        государственному деятелю попасть в немилость, о нем нельзя было упоминать. Такая установка относилась не только к государственным деятелям, но и к людям культуры, искусства, в чем-то         «провинившимся» перед властями. К писателям, советским и не советским. Даже к целым странам (Югославия).

 

 Назидательность, морализация, прямолинейная директивность. Претензии на знание, что такое хорошо, и что такое плохо. Ориентировка на поучение, на внедрение высокой советской морали. Если положительный персонаж иногда нарушал её, то в конце он исправлялся, осознав недостойность своих поступков (чаще намерений).. Стремление к единомыслию, единственно правильному, нашему, советскому: «Люди тысячи лет страдали от разномыслия. И мы, советские люди, впервые договорились между собой, говорим на одном, понятном для всех языке. Мыслим одинаково о главном в жизни. И этим единомыслием мы сильны. В нем наше преимущество перед всеми людьми мира, разорванными, разобщенными разномыслием» (роман сталинского лауреата В.Ильенкова «Большая дорога»). И обязательно везде Вождь, всесильный и мудрый, «родной и любимый», всевидящий и всезнающий, компетентный во всех вопросах: промышленности, сельского хозяйства, политики, военного дела, биологии, лингвистики и, конечно, философии, литературы, искусства.
   Об особенностях соцреализма можно бы говорить до бесконечности, приводя новые и новые примеры. Но, думаю, сказанного достаточно. А с примерами мы встретимся далее. Пока же рекомендую посмотреть в интернете статью А.Синявского «Что такое социалистический реализм?» (1957 г.), ходившую в самиздате в конце 50-х — в 60-е гг.

 

      532 Единственный из существовавших литературных методов «социалистический реализм» включал в себя прямое обоснование цензуры. Вопрос о свободе слова занимал в нем немаловажное место.. Здесь, как и в решении других вопросов, все было наоборот: черное выдавалось за белое, а белое за черное. Цензура вроде бы отрицалась нас нет цензуры, есть Главлит) Советская литература объявлялась самой правдивой, независимой и свободной, а зарубежная, западная – искажающей действительность, не имеющей возможности высказать правду. И в то же время фактическая цензура открыто обосновывалась. «Социалистический реализм» насаждался в 30-е годы разными способами, среди которых одной из самых существенных была цензура. Продолжает существовать, укрепляться то, что характерно в этой области и для ленинского периода, для двадцатых годов.


    В сфере проблем свободы слова Сталин – верный ученик Ленина, развивающий его идеи. 5 ноября 27 г. в длившейся шесть часов беседе с иностранными рабочими делегациями Сталин отвечал на их вопрос: «Почему нет свободы печати в СССР?»: «О какой свободе печати вы говорите? Свобода печати для какого класса – для буржуазии, то ее у нас нет и не будет, пока существует диктатура пролетариата. Если же речь идет о свободе для пролетариата, то я должен сказать, что вы не найдете в мире другого государства, где бы существовала такая всесторонняя и широкая свобода печати для пролетариата, какая существует в СССР» (Жирк295). Та же лживая ленинская демагогия.


 Даже во время хрущевской «оттепели» в решении этого вопроса мало что изменилось «Истинный советский писатель, – говорил Хрушев, – настоящий марксист – не только не примет эти упреки (речь идет о западных писателях, упрекающих Советский Союз в отсутствии 532свободы творчества-ПР), но попросту не поймет их. Для художника, который верно служит своему народу, не существует вопроса о том, свободен или не свободен он в своем творчестве. Для такого художника вопрос о подходе к действительности ясен, ему не нужно приспосабливаться, принуждать себя; правдивое освещение жизни с позиций коммунистической партийности является потребностью его души, он прочно стоит на этих позициях, отстаивая и защищая их в своем творчестве».

 

  На самом деле никаким реализмом «социалистический реализм» не был. Его скорее можно назвать антиреализмом, приукрашивающим, «лакирующим» советскую действительность и очерняющим, отрицающим всякую другую. Само сочетание  этих двух слов было неправомерно, несочетаемо. Оно возникло на противопоставлении критическому реализму, который, при всем критическом пафосе в целом, далеко не в каждом реалистическом произведении был критическим. Советским идеологам важно было подчеркнуть противоположность двух методов: они (даже в лучших своих проявлениях) – только отрицали, мы – утверждаем).

 

  Советский метод не только не имел никакого отношения к реализму, но был даже не романтизмом, тоже связанным с созданием мифов. Более всего «социалистический реализм» приближался, пожалуй, к классицизму, устаревшему уже к началу Х1Х века. Да и от классицизма в наиболее значимых его проявлениях он отличается далеко не в лучшую сторону. Всякий застывший метод рождает штамп. Новый классицизм, да еще в советском наполнении, особенно склонен к нему. Уже в статье 22 г. «Вестник у порога». А.М..Эфрос писал: «Дух классики овевает нас уже со всех сторон. Им дышит всё, но не то не умеют его различить, не то не знают как назвать, не то просто боятся сделать это». В начале 30-х годов боязнь преодолели, новый метод, который стоял «у порога», назвали  «социалистическим реализмом» правильнее было бы «социалистическим классицизмом») Он стал определяющим, единственным, признаваемым и поощряемым властями.

 

  Важное значение для укрепления «социалистического реализма» имел разгром Коммунистического института журналистики. В 20-е гг. в нем довольно активно разрабатывалась «теория информации». Инициатива постановки ее принадлежала Троцкому. Он отнюдь не был сторонником «свободы слова», поддерживал в этом вопросе Ленина. Но теоретическая разработка проблем информации его интересовала. Проводится дискуссия о понятии «информационная ценность». Рассматриваются идеи  «социальной информации», позднее   «оказавшие воздействие не только на теорию массовых коммуникаций, но и на теоретико-информационное представление в рамках кибернетики» В 30-м году все теоретики информации объявлены троцкистами, «импортерами буржуазного газетоведенья». Обличительные статьи в «Правде», в «Комсомольской правде». Институт разгромлен. Исследователи .Гус, А.Курс и другие), занимавшиеся теорией информации, причислены к троцкистам. Их обвинили в ревизии учения Ленина о газете, в пропаганде буржуазной теории о «газете вообще», «беспристрастного информатора», внеклассового и надклассового. О них, «жалких последышах буржуазного газетоведенья», которые «вприпрыжку за Троцким» скачут, писали, противопоставляя их Ленину: «Ленинский взгляд на роль газеты, как орудия воспитания и организации масс, противостоит буржуазному взгляду на газету, как на средство осведомления, голой информации об „интересных новостях''“ (см. Жирк296-97).

 

   533 Дело было не в том, что проблемами информации интересовался Троцкий. И не в том, что сторонники изучения этих проблем ревизовали Ленина. Троцкий был лишь предлогом „прицепиться“. Противопоставление газет и журналов как орудия воспитания и организации масс, их роли как средства известий, информации давало возможность оказывать давление на журналистику, формировать ее по своим потребностям. Уже здесь потенциально заложен принцип: сообщать не то, что есть, а то, что нужно власти. Борьба с теорией информации обозначала своего рода теоретическое обоснование дезинформации, как основного закона советской печати. Воплощался в жизнь один и тот же принцип: и в социалистическом реализме, и в теории средств массовой информации в целом. Поговорка советского времени: „В „Правде“ нет известий, а в „Известиях“ правды“ (точнее бы сказать: ни в „Правде“, ни в „Известиях“ нет ни правды, ни известий).То же можно бы сказать о писателях, усвоивших правоверно принципы „социалистического реализма“.

 

     Еще одна проблема, связывавшаяся с именем Сталина, относящаяся к периодической печати, но и к литературе в целом – проблема сотрудничества, участия народа в печати, отношения печати с массами. Об этом в 30-е гг. много говорилось и писалось. Рабселькоровское движение, охватившее всю страну, всячески поощрялось властями, но при одном условии: писать только то, что нужно властям, находясь под полным контролем руководства партийных газет: „Непосредственное идейное руководство рабочими и сельскими корреспондентами должно принадлежать редакциям газет, связанным с партией. Цензурование корреспонденций должно быть сосредоточенно в руках редакций газет“  (здесь уже прямо говорится о цензуре, в данном случае редакционной) (Жир298).


      И еще одно изобретание  — обязательных литературных редакторов. Редакторы существовали и ранее, до революции. Они редактировали журналы, газеты. Существовали и существуют они и на Западе. Редакторы „социалистического реализма“ играли совсем другую роль. В какой-то степени их появление было оправдано: в литературу пришел массовый писатель, нередко весьма талантливый, но мало образованный, не интеллигентный; ему надо было помочь. Но главная задача редакторов сводилась не к этому. Их превратили в своеобразных цензоров, строго контролирующих идеологическое содержание произведений, их содержание, соответствие нормам „социалистического реализма“. Вред, приносимый такими редакторами, в значительной степени превышал их пользу.

 

           Всё более всеобъемлющим становится принцип коммунистической партийности – идеологии, журналистики, литературы, искусства. Разрабатывается система идеологических штампов: „генеральная линия партии“, «наши достижения», «большевистская революционная бдительность», «гнилые теории», «происки врагов народа» и пр. Даже беспартийные писатели должны подстраиваться под этот прицип, соответствовать ему.

 

     Мифологизация и фальсификация истории, особенно периода с конца Х1Х — начала ХХ века. Вся история излагается с точки зрения становления и «борьбы» большевистской партии, владеющей истиной, с многочисленными «врагами». Враг – символ зла, обязательная фигура в победоносной истории партии. Апофеоз такого изображения – «Краткий курс истории ВКП 9 по 19 сентября 38 г. его главы публиковались в «Правде», в сопровождении передовых статей, разъясняющих их). В первые 15 лет он издан 301 раз, тиражом около 43 миллионов экземпляров. Непосредственное вмешательство Сталина, его дополнения, вставки, апологетика «вождя». 4-я глава – о

534 диалектическом и историческом материализме (как считалось, написанная Сталиным; позднее говорилось, что весь «Краткий курс» создан при его «ближайшем участии», а в биографии Сталина «Краткий курс» просто ему приписан: «вышла в свет книга „История ВКП ). Краткий курс“, написанная товарищем Сталиным…» Жирк306). Все «изучали» «Краткий курс», а самые подготовленные (ученые, писатели, газетные работники, все сливки интеллигенции) – его 4-ю главу. Выходит в свет Краткая биография Сталина (не такая уж краткая; видимо, предполагалось, что «полная» достойна многотомного издания; по меньшей мере – увесистого тома -ПР). Сталин сам выступал в роли редактора и цензора своей биографии. Первое издание ее выпущено в 39 г., к его 60-летию. Второе готовилось заранее, в 47 г., к 70-летию, «исправленное», дополненное, значительно увеличенное в объеме. Выпущено в 52 г. (тиражом более 8 миллионов экз.). В учебнике Жиркова довольно подробно приводится сталинская правка текста (Жир302-5).


          Но вернемся к Главлиту. В начале 30-х г. увеличиваются требования по охране государственных и военных тайн. 14 октября 33 г  проект постановления Оргбюро ЦК об усилении охраны государственной тайны утвержден на Политбюро. Группа Главлита по охране государственных тайн преобразована в особый отдел. Такие же отделы созданы в союзных республиках. Проводится пересмотр всего  состава работников, занимающегося охраной тайн. Предложено в двадцать дней, совместно с РВС и ОГПУ, составить инструкцию. Весь личный состав отделов приказано считать на действительной военной службе. В особой Записке заместитель Наркомвоенмора Тухачевский  пишет о неудовлетворительном сохранении государственных и военных тайн и предлагает создать при СНК специальное управление по их охране. Культпроп ЦК считет более целесообразным возложить эти обязанности на руководителя Главлита Волина, сменившего Лебедева-Полянского, и создать при нем специальный отдел Главлита, что и было сделано. Проект утвержден на заседании Политбюро. По записке Тухачевского, где речь шла о недостаточном хранении военных тайн в национальных республиках, вызванном отсутствием единого руководства, принимается постановление «Об усилении охраны военных тайн» (Бох 60-61).

 

          В начале 30-х гг. меняется структура Главлита. 6 июня 31 г., на основании решения Политбюро от 5 апреля, принято Постановление СНК РСФСР о реорганизации Главлита, новом положении о нем. «Положение о Главном управлении по делам литературы и издательств РСФСР и его местных органов» предоставляет Главлиту чрезвычайно обширные права (подробное их перечисление см.Бох 57-9). Через три месяца после этого постановления изменено руководство Главлита, реорганизована вся его работа. 9 апреля 33 г. в секретной подробнейшей записке «О работе и новых задачах органов цензуры» новое руководство Главлита докладывает в Политбюро ЦК об итогах «перестройки» (Бох290-98). Здесь, в частности, предлагается превратить Главлит из республиканской инстанции во всесоюзную (специальный раздел об этом: 1У «О создании Всесоюзного органа цензуры» (Бох297-8).

 

      535 В ноябре 33 г., с подачи Оргбюро ЦК, выходит постановление СНК СССР «Положение об Уполномоченном СНК СССР по охране военных тайн в печати и об отделах военной цензуры». Решено создать для всего Союза должность Уполномоченного СНК СССР по охране государственных и военных тайн, подчинив ему Главлит; Уполномоченный одновременно является и начальником Главлита.

 Уполномоченным назначен начальник Главлита Б. М. Волин. Ему предоставлена небывалая концентрация власти по контролю. С ноября 33 г.  «вотчина» Волина именуется Управлением Уполномоченного СНК по охране военных тайн в печати и начальника Главлита (конкретные лица позднее менялись, но название оставалось). К прежнему названию «Начальник Главлита» вернулись лишь в конце 30-х гг.  Повышен статус начальника Главлита. Несколько позднее, в 36 г. на Oргбюро ЦК принято решение о выделении Главлита из системы Наркомпроса и подчинении его непосредственно СНК (Очерки 34). Партия становится фактически прямым руководителем цензуры (Волин – Уполномоченный СНК, начальник Главлита и в то же время, пожалуй, в первую очередь, партийный функционер; в деятельности Волина «грани между советским и партийным контролем стираются» (Жир291). В Записке Волина в Политбюро ЦК от 9 апреля 33 г. начальник Главлита заверяет: «В лице Главлита, независимо от выполнения им прямых функций политической и военной цензуры, ЦК партии имеет насквозь партийного оперативного помощника, у которого – огромные до сих пор еще не полностью мобилизованные возможности» (Жирк291)..

 

              Эти возможности Главлит под руководством Волина и его приемников во всю старался реализовать. Б.М. Волин (Фрадкин, 1886-1957) руководил Главлитом в 31-35 гг. Как и Лебедев-Полянский, он – старый коммунист 04 г). Мало образован (шестиклассное городское училище в Екатеринославе). Это не мешает ему стать активным литературным критиком и публицистом. В 18 г. он редактирует газету «Правда», сотрудничает в «Известиях», основатель рапповского печально «знаменитого» журнала «На посту»; затем член редакции журнала «На литературном посту, что, несмотря на разгром РАППа, не помешало ему стать начальником Главлита. В связи с перестройкой цензуры в начале 30 гг. он повернул „руль Главлита“, сделав его совершенно послушным Сталину. В 29 г. Ильф и Петров опубликовали фельетон „Три с минусом“: писателям задан вопрос о Пильняке, напечатавшем без разрешения за границей роман „Красное дерево“; все плохо отвечают, ни бе, ни ме, один Волин хорошо знает урок; он и вообще первый ученик; все смотрят на него с завистью. Волин клеймит Пильняка. Его статьи и фельетоны „по поводу антисоветского выступления Пильняка“ напечатаны в газетах. Уже в конце 20-х гг. он проявляет готовность служить системе в любой ситуации.

 

   К.И. Чуковский в своем дневнике за 32 г. записывает, что в разговоре с ним Волин с гордостью рассказывал об успехах своей 11-летней дочери, „вполне усвоившей себе навыки хорошего цензора“; она говорила, что запретила бы один из номеров детского журнала „Затейник“, пропущенный ее отцом; там на обложке изображено первомайское братание, но слишком много заграничных рабочих, с флагами, а советский только один и флага у него нет. По словам Чуковского, отец был в восторге. После отставки Волина с поста начальника Главлита он продолжал занимать довольно важные должности. В 36-38 гг. был заместителем наркома просвещения; террор его не коснулся; позднее он писал „труды по истории партии“.

 

    536 Основания, которые определяли реорганизацию Главлита, распространялись на контроль зрелищами и репертуаром. 26 февраля 34 г. утверждено постановление СНК РСФСР о Главном управлении по контролю за зрелищами и репертуаром при Наркомпросе РСФСР. Одновременно напечатано положение о Главном управлении…Оно осуществляет политико-идеологический, художественный и военный контроль „над всеми видами зрелищ и репертуара (театр, музыка, эстрада, кино, грампластинки, художественное радиовещание)“; всё это может исполняться только после разрешения Главного управления; какие-либо изменения, внесенные после разрешения, запрещаются; требуются разрешения и на ввоз упомянутых произведений из-за границы. В положении перечисляется то, что нужно запрещать: на первом месте – произведения, содержащие „агитацию или пропаганду против советской власти и диктатуры пролетариата“, но и мистические, порнографические, идеологически невыдержанные, антихудожественные произведения. Их имеют право изымать, контролировать, закрывать, привлекать… (Бох62). Там же речь идет о местных органах и уполномоченных, осуществляющих эти действия.

 

       15 ноября 34 г. Главлит  (Волин. Гриф: Секретно) обращается в ЦК к т.Сталину с предложением „о недопущении вывоза и публикации за границей произведений советских писателей“. Речь идет о том, что писатели, в том числе коммунисты, стараются напечатать свои произведения за границей. По Волину, это «совершенно недостойно: литературная продукция советского писателя должна прежде всего появляться в нашей стране». Волин просит указаний и сообщает, что решил «впредь не допускать вывоза заграницу произведений до того, как они приняты к производству у нас» (Бох469). Он мотивирует свое решение всякими высокими мотивами, а также конкуренцией и пр. Но не называет главного: закрыть возможность печатать за рубежом произведения, не пропущенные советской цензурой.

 

            После Волина во главе Главлита стал С.Б.Ингулов, еще более рьяный, чем его предшественник июня 35 по декабрь 37 г. Всего три года). В партии он с 18 г. (тоже старый большевик). Сперва занимался агитпроповской работой, считался даже не очень правоверным. Но потом «осознал» это, вполне компенсировал свои недостатки, реабилитировал себя. Специализировался на борьбе с «попутчиками», которые не были вполне официальны, выступали в годы НЭПа за свободу творчества. Давал «отповедь» тем, кто постановление 25 г. «О политике партии в области художественной литературы» истолковал как подлинное разрешение такой свободы. В 28 г в одной из передовых статей «Критика не отрицающая, а утверждающая» дал свое толкование постановления: «Критика должна иметь последствия: аресты, судебную расправу, суровые приговоры, физические и моральные расстрелы… В советской печати критика – не зубоскальство, не злорадное обывательское хихиканье, а тяжелая шершавая рука класса, которая, опускаясь на спину врага, дробит хребет и крошит лопатки. ''Добей его!'' – вот призыв, который звучит во всех речах руководителей советского государства». По сути, истолкование правильное. Но не следовало так откровенно говорить об этом. Объемистая книга Ингулова «Партия и печать», с погромными статьями, была замечена и одобрена на самом верху. Одно время он стоял во главе отдела печати Агитпропа ЦК…

 

    537 В конце 37 г. Ингулова обвинили во вредительстве. По словам А.Биленкова (литературовед, критик, исследователь творчества Олеши, приезжавший в Тарту, позднее нелегально перебравшийся за границу), Ингулов «получил все то, что он с воодушевлением людоеда требовал для других». Среди инкриминируемых ему «грехов» – рассылка в десятках тысяч экземпляров списков изымаемых книг. Все руководство Главлита было снято со своих потов и арестовано. Только в центральном аппарате обнаружено 30 «врагов народа». Ингулова расстреляли, а рассылаемые им списки действовали еще как минимум 20 лет.

 

    Отставка Ингулова готовилась еще с начала 36 г. 3 марта 36 г. на Оргбюро ЦК, на том же, где речь идет о выделении Главлита из Наркомпроса, о создании Главного управления по делам цензуры при СНК, рассматривался проект Постановления ЦК «О работе Главлита».  Предлагалось утверждать руководящих работников Главлита Секретариатом ЦК, а цензоров – Отделом печати ЦК (на Политбюро проект не был принят). В приложении к проекту, который А.А. Андреев направил Сталину, указывалось, что «в делах Главлита много всякого беспорядка, засоренности чуждыми и малоквалифицированными людьми». Отмечалось, что Главлит – часть Наркомпроса и осуществляет цензуру только в РСФСР. Говорилось и о том, что «оплата труда работников Главлита поставлена совершенно ненормально: они получают зарплату от тех издательств, литературу которых контролирует. Это создает положение зависимости работников Главлита от издательств…». Недостатки отмечаются серьезные, но о снятии Ингулова пока речь не идет. Более того, ему дается задание в 2-месячный срок укрепить кадры военной цензуры. Замечание же о подчинении Главлита Наркомпросу ориентировано на повышение статуса Главлита, на подчинение цезуры более высокой инстанции (Бох 65-7).

 

             В конце 37 г. вопрос поставлен совсем по- другому. Видимо, причина – общее нарастание волны расправ. Но и заведующий отделом печати и издательств ЦК Л.З. Мехлис, вероятно, сыграл существенную роль.  Он в это время делал быструю карьеру, донося на других, стал одним из главных доверенных лиц Сталина. 21 октября, по его записке, Оргбюро ЦК принимает постановление о цензорах центральных, республиканских, краевых, областных и районных газет, ставя их отбор под строгий контроль партийных органов, вводя их работников в партийную номенклатуру. На выполнение требований постановления дано двадцать дней. О результатах проделанной работы приказано доложить в отдел печати и издательств ЦК, что и было сделано. Об этом 24 января 38 г. новый заведующий Отдела печати и издательств докладывал в Оргбюро ЦК: утверждено 1586 цензоров районных и 229 цензоров городских, областных и республиканских газет (Бох68-71).

 

  К постановлению приложена записка Мехлиса Сталину и другим секретарям ЦК, в том числе Ежову, о том, что «кадры газетной цензуры засорены политически ненадежными людьми. Из 25 человек, которых мы вызвали в отдел печати, по меньшей мере, 8 человек вызывают серьезные сомнения». Приводится ряд примеров подобной ненадежности цензоров разного уровня и делается вывод: «В целях ликвидации бесконтрольности в работе Главлита, укрепления цензорского состава отдел печати и издательств выносит на утверждение ЦК ВКП ) прилагаемый проект постановления» (Бох68-9).

 

  4 ноября 37 г. Мехлис направляет в ЦК… (Сталину, Кагановичу, Андрееву, Жданову, Ежову) и в СНК (Молотову) записку «О фашистской литературе». В ней идет речь о том, что из-за границы, преимущественно из Германии, под видом различной технической рекламы,

538 поступает литература, являющаяся «завуалированной формой фашистской пропаганды» (Бох70). В качестве примера приводится каталог Цейсса, где говорится о привольной жизни германских рабочих. В каталоге, по словам Мехлиса, имеются «прямые поручения Гестапо» собирать сведения о советской промышленности и пр. Речь идет о всевозможных календарях, издаваемых в Германии на русском языке и присылаемых различными фирмами, где тоже «содержится неприкрытая фашистская пропаганда: указания о фашистских праздниках, дне рождения Гитлера, ''победах'' германского оружия и т.д. … Пора Наркомвнешторгу положить конец наглой фашистской пропаганде в нашей стране» Как результат, последовало распоряжение ЦК о соответствующих мерах, о проверке дипломатической почты и багажа (Бох70-72,606). Но и здесь об Ингулове речь не идет, хотя расправа над ним наверняка уже готовится, до нее остаются считанные дни. Трудно сказать, насколько соответствовали указанные Мехлисом недостатки реальному положению вещей (вероятно, во многом соответствовали). Но рьяность его, наверняка, определялась не только этим. Он делал карьеру. И его записки служили как бы преддверием расправы над Ингуловым.

 

      А далее пошла прямая расправа с «врагами народа». 22 ноября 37 г. Мехлис направляет секретарям ЦК записку «О политическом положении в Главлите» – итог его разгрома: «за последние 3 месяца из центрального аппарата <…> Главлита РСФСР было изъято и изолировано 11 человек, в том числе оба заместителя Ингулова»; один из них «руководил отделом военной цензуры, другой – был первым заместителем. Также были изъяты начальник отдела иностранной цензуры <…> и начальник Главной Инспекции» (везде указываются фамилии-ПР)  О том, что важнейшие участки Главлита, военная цензура, отдел иностранной цензуры, Главная Инспекция «находились в руках врагов народа», которые использовали аппарат «в своих шпионских целях»; все они (за исключением одного) «приглашены на работу в Главлит Ингуловым. Он вместе с парткомом, идущим у него на поводу, глушил сигналы о вражьей работе своего заместителя Таняева и его сподвижников по шпионским и вредительским делам».

 

  Мехлис сообщает, что по инициативе Отдела печати за последнее время «из центрального аппарата Главлита было удалено 60 человек, из них 17 исключены из партии»; очистка аппарата Главлита, происходившая при сопротивлении Ингулова, «еще далеко не закончена»; ряд важнейших участков работы «возглавляются политически сомнительными людьми»; вредительство в системе Главлита, семейственность, круговая порука, подхалимство привели к тому, что в этой обстановке «вражеские элементы безнаказанно творят свои преступные дела»; из представленных Ингуловым на утверждение в ЦК 19 цензоров центральных газет «почти половина политически сомнительных людей. Разумеется, в такой обстановке не может быть и речи о сколько-нибудь серьезной борьбе за ликвидацию последствий вредительства в системе Главлита, за выкорчевывание врагов». И вывод: по вине Главлита происходило проникновение в печать антисоветской, фашистской литературы, обнародовано ряд государственных тайн.

  Записка прямо ориентирована на суровую расправу, вплоть до высшей меры наказания, с Ингуловым и его пособниками. В заключении её даются сведения об Ингулове, которые должны его окончательно похоронить. Он, оказывается, скрывал свое преступное прошлое: на одном из собраний в 36 г. коммунист Конев опознал в начальнике Главлита Ингулове некоего Брейзера, добровольца царской армии, помощника адъютанта дивизионного командира 102 артбригады; Ингулов — Брейзер регулярно помещал в 16 г. в «Огоньке» патриотические статейки,

539 подписывая их С.Ингулов; он – эсер, противник большевиков; летом 17 г. выступал за продолжение войны, страстно ругал большевиков; все это он скрывает; в мае 37 г. парторганизация Главлита поставила вопрос о нем, но ему удалось уйти от ответственности. И концовка записки: «Отдел печати ЦК полагает, что Ингулова нельзя оставлять на посту начальника Главлита. По-настоящему можно будет узнать, что делается в Главлите, лишь после того, как Ингулов будет снят с работы». О репрессиях прямо речь не идет, но они явно подразумеваются. В тот же день был подготовлен проект постановления ЦК о снятии Ингулова с поста начальника Главлита. Он был арестован и казнен в 38 г. Одно из типичных дел эпохи Большого Террора. Но в данном случае жертва заслуживала наказания, хотя и не за то, в чем ее обвиняли (Бох72-75). А Мехлис пошел на повышение. После 37 г. он начальник Главного Политического управления РККА, генерал-полковник, армейский комссар Красной армии (что соответствовало чину генерал армии), потом нарком (позднее министр) Госконтроля СССР. Даже в годы  «большого террора» он выделялся своей свирепостью, особенно при чистке в армии, при уничтожении высшего командного состава. Во время войны он расправлялся собственоручно с «предателями», участвовал в расстрелах. Его называли палачом, иезуитом. И он сумел избежать наказания: умер 13 февраля 53 перед самой смертью Сталина и с почетом похоронен на Красной площади..

 

    После снятия Ингулова на короткое время исполняющим обязанности начальника Главлита становится заместитель Ингулова А. С. Самохвалов (подписывается все же он «зам. Начальника»). Член партии с 905 г. (тоже «старая гвардия»); с 31 г. начальник газетного сектора Главлита; с октября 37 г. зам. начальника .е. назначен совсем недавно — ПР); В его недолгое правление осуществляется возвращение книг в библиотеки. Изъятие книг приписывается «вредительской деятельности» Ингулова, и решением ЦК от 9.ХП. 37 г. приказано книги вернуть в библиотеки (Бох 486). 28 января 38 г. Самохвалов рапортует о выполнении этого решения, о возвращении книг в библиотеки, но одновременно рекомендует составить новые списки книг, портретов, диапозитивов «лиц, осужденных по политическим процессам или арестованных, но еще не осужденных, занимающих ответственные посты в советском государстве» (Бох 487; подчеркнуто в тексте от руки). Такой список был утвержден 28 марта 38 г. В него вошли 36 авторов, «книги и брошюры которых подлежали изъятию из книготорговой сети и библиотек общественного пользования» (Бох629) Для преодоления  традиций цензуры периода Ингулова, «время от времени дающих свою отрыжку», Самохвалов намечает созыв совещания работников цензуры, центральной и местной, чтобы дать устные указания, как нужно составлять запретительные списки, «проводить новую практику изъятий и задержаний» (Бох488). В письме идет речь о том, что начальник Главлита понимает решение ЦК «в том смысле, что литературу изымает Главлит по спискам, утвержденным ЦК, силами Главлита»; если это так, то имеющихся в Главлите сил будет явно недостаточно: в стране 400 тыс. библиотек, весь же аппарат Главлита, «от руководящего состава до последнего технического работника по всему Союзу составляет не более 5.5 тыс. чел.»; таких сил явно недостаточно, и Самохвалов выражает надежду, что в изъятии, как было сделано в 35 г. по отношению к 40 авторам, будут привлечены партийные комитеты и органы НКВД. Задает он и ряд вопросов: в каком количестве издавать списки запрещенных книг, как  изымать такие книги у частных лиц, где хранить изымаемую литературу. Говорит о полезности сохранить специальные фонды, «ограничив количество библиотек, имеющих право создавать такие хранилища. Пользование же такими хранилищами разрешить на общих основаниях пользования секретными документами» (Бох 490). Таким образом, расправа с Ингуловым отнюдь не содействовала смягчению цензурного режима, а постановление ЦК о возвращении книг в библиотеки не имеет отношения к либерализации культурной политики. Оно подписано в самое страшное время, связано с перетряской в верхах, показывает, что нижестоящие чиновники готовы выполнить безоговорочно, даже с рвением, любой приказ любых властей. Уже позднее, при новом начальнике Главлита, Садчикове, 25 октября 38 г. выходит приказ Главлита о создании специальных фондов в библиотеках и музеях (Бох 490-93).

 

   540 После расправы с Ингуловым начинается новая генерация руководства Главлитом, менее колоритная, но не менее мракобесная.   В начале 38 г. заведующим Отдела печати и издательств ЦК становится А.Е. Никитин. Именно он 13 января 38 г. сообщает секретарям ЦК и Молотову, что А.С. Самохвалов, после ареста Ингулова временно исполняющий обязанности начальника Главлита, «по своим деловым качествам ни в коей мере не способен, хотя бы кратковременно, стоять во главе такого сугубо политического органа, как Главлит»; к тому же партийная группа газетного сектора Главлита несколько дней тому поставила вопрос о партийности Самохвалова; совершенно очевидно, что нынешнее, в сущности номинальное, руководство не в силах справится со своими задачами, «прежде всего оно не способно до конца очистить свой центральный и периферийный аппарат от шпионских и политически сомнительных элементов их там еще вдоволь)». Никитин предлагает назначить Уполномоченным по военной цензуре и начальником Главлита Н. Г. Садчикова, работающего зав. отделом печати Ленинградского обкома партии. Никитин сообщает данные о нем (родился в 1904 г.; русский; член партии с 20-го года; высшее политическое образование; в 29 г. окончил коммунистический вуз им. Сталина; был на комсомольской и партийной работе в Астрахани; аспирант Ленинградской коммунистической академии, преподаватель диалектического материализма в одном из институтов; с 33 по 37 гг. зав. отделом пропаганды и агитации в одном из райкомов Ленинграда; знающие его коммунисты дают о нем положительные отзывы)  (Бох 82).

 

     Рекомендация показалась убедительной. Садчиков был назначен начальником Главлита и продержался на этом посту довольно долго. Уже в конце войны он устанавливал порядки советской цензуры в странах «народной демократии» (см главу 5 ч.2).  Отсутствие личного своеобразия, бесцветность ему не мешали. Скорее шли на пользу. Типичный партийный функционер, без  индивидуального облика. «Винтик» в машине управления, но винтик довольно крупного размера. Главное – старался не выделяться и ревностно выполнять волю партийного начальства.

 

     11 февраля 38 г., только что вступив в свою должность, Садчиков  пишет в отдел печати ЦК записку — донос на своего предшественника: «О вредительской деятельности заместителя Главлита РСФСР А.С.Самохвалова». Об его прошлом (успели собрать и на него «материал»): с 9 по 17 г. работал журналистом в кадетском «Нижнегородском листке», который в июльские дни 17 г. находился на самых контрреволюционных позициях; по этим мотивам Каганович в 18 г. на одной из партконференций отвел его кандидатуру из списка кандидатов в члены Нижнегородского губкома; «Самохвалов А. С. был одним из самых приближенных к Ингулову и являлся свидетелем (если не больше) проводимой вредительской работы. Только в 1937 г. в центральном аппарате Главлита органами НКВД арестовано свыше 30 человек, оказавшихся врагами народа». О том, что Самохвалов был с апреля 37 г. членом парткома Главлита, ныне распущенного, что в декабре 37 г. исключен из партии «за защиту и укрывательство врагов народа Ингулова и Бредиса»; он несет политическую ответственность «за засорение аппарата враждебными элементами, за потворство политически-вредной линии, проводимой Ингуловым». Садчиков просит Никитина поставить вопрос на Оргбюро ЦК об освобождении от работы Самохвалова (Бох308). Тот уже и так полностью скомпрометирован. О назначении его начальником Главлита речь не идет. Садчикову он не конкурент. Но, на всякий случай, не мешает добавить порочащий Самохвалова материал. К тому же удобный повод с первых шагов продемонстрировать свою лояльность. Пауки в банке.

 

         541 9 июня 38 г. в письме к Председателю СНК В.М.Молотову Садчиков докладывал «О проделанной работе по перестройке цензуры в условиях вражеской деятельности». За четыре месяца на новом месте он, на его взгляд, ознакомился с основными «формами и методами вражеской деятельности в Главлите» и пришел к выводу о необходимости «коренной ломки и изменения всей системы работы цензуры». О том, что органы Главлита «были засорены троцкистско-бухаринскими буржуазно-националистическими шпионами и вредителями. Достаточно сказать, что в 1937 и в 1938 гг. из общего количества 144 работников центрального аппарата изъято органами НКВД 44 человека, причем все они были расставлены Ингуловым на самые ответственные и ведущие участки Главлита: военный, иностранный отделы, отдел кадров и спецчасть. По политическим и деловым соображениям должны быть отстранены от работы 14 цензоров центральных газет» (Бох309-13, Очерки 31). Такое же положение, по мнению Садчикова, и на местах: во главе некоторых органов Главлита «сидели враги народа, разваливавшие органы цензуры»; НКВД были разоблачены начальники Главлитов Украинской, Грузинской, Азербайджанской республик, а также автономных республик Татарской, Башкирской, Марийской и др.; разоблачен как враг народа начальник Леноблгорлита; по политическим мотивам сняты с работы начальники 14 край и обллитов; «Фашистские шпионы использовали органы Главлита для разглашения государственных и военных тайн»; за 1936 и 1937 гг. в общей печати по Союзу ССР было пропущено 2428 совершенно секретных сведений, раскрыты данные о 195 гарнизонах, из них 29 авиационных, 21 автоброневых, 15 военных строительств, о большей части гидротехнических сооружений, электростанций, о всех строящихся в СССР радиостанциях, обо всех железнодорожных станциях. Только в 37 г. обнаружено 13 разглашений сведений о военных частях, 272 – об оборонных предприятиях, 330 о других объектах оборонного значения. В самом Главлите украдено 3 экземпляра совершенно секретных списков заводов оборонной промышленности с их дислокацией, исчезли 5 экземпляров «Перечней сведений, составляющих военную тайну». Один из них попал даже в Литовское посольство. Не лучше обстоит дело на местах (приводятся примеры). В итоге «становится ясным, какой большой политический и материальный ущерб нанесен нашей родине»  (Очерки32). По словам Садчикова, «Враги народа всячески подрывали и разваливали работу органов цензуры». Как пример он приводит таблицу последующей задержки книг и журналов, неправомерно пропущенных в печать цензорами Главлита в 36 — начале 38 гг.); то же время не пропускались полезные материалы, «разоблачавшие теорию фашистских гнезд»; враги народа проводили вредительскую работу по изъятию литературы из библиотек; ими изъято 9740 названий, среди них произведения русских классиков, основоположников марксизма-ленинизма; 9 декабря 37 г. ЦК приостановил вредительскую систему изъятия литературы и установил порядок изъятия книг и брошюр врагов народа; враги народа дезорганизовывали и разваливали работу иностранного отдела; засорение его шпионскими элементами; из 68 сотрудников арестовано 23; в отделе скопились залежи периодической и непериодической печати; к 1 февраля 38 г. не разобраны 40 тыс. бандеролей, 5 тыс. книг; зато разрешался ввоз литературы, безусловно запрещенной, так что в настоящее время приходится запрещать 10 процентов всей печатной продукции, нанося материальный ущерб государству до 250 тыс. золотых рублей в год; коренным вопросом перестройки органов Главлита является наведение в них большевистского порядка, внедрение во все участки работы подлинной партийности, создание системы глубокой конспирации в работе. Садчиков пишет о необходимости «определить место цензуры в системе нашего государственного аппарата» и оптимистически заверяет: мы сделаем все, «чтобы поднять на

542 должную высоту советскую цензуру» (Очерки33-34). В конце письма Садчиков просит оказать помощь: 1. в выполнении решения Оргбюро ЦК от 31 января 36 г. о выделении Главлита из Наркомпроса и передачи его Совнаркому; о ликвидации должности Уполномоченного СНК по военным тайнам в печати и передачи Отдела Военной цензуры в состав Главного Управления по делам военной цензуры. 2.Ускорить решение об организации комиссии по пересмотру «Перечня сведений, составляющих государственную тайну». 3. Включить Главлит в число организаций, имеющих право при распределении окончивших вузы получать высоко квалифицированных специалистов для работы в органах цензуры. 4. Дать согласие на строительство дома цензуры, где разместить Главлит и переданную ему Книжную Палату. 5. Оказать помощь в создании материальных условий для работников Главлита, особенно новых (взамен вычищенных), в выделении им квартир и пр.

 

       Письмо должно было производить впечатления итога большой проделанной работы. В нем множество цифр, конкретных упоминаний. Было ясно, что проверять эти цифры никто все равно не будет. А видимость коренной перестройки работы Главлита, выкорчевывания остатков деятельности «врагов народа» они произведут. Что и требовалось. Ведь и все дело Ингулова было «дутое». Что же касается укрепления и увеличения штатов, то их и без того вполне хватало. В 39 г. в СССР имелось 119 Главлитов, крайлитов и обллитов, в которых работало 6027 человек. Только в центральном аппарате российского Главлита 356 сотрудников, в РСФСР   – 3347, на Украине – 923 и пр. (при этом не учтены внештатные сотрудники, военные цензоры, цензура ГБ и т.д.). В различных источниках приводятся разные цифры, но ясно, что они велики. Главлит все разрастается. В 38 г. в нем 15 отделений. Подробнейшим образом определены их задачи. Только в двух его отделах центрального управления, предварительного и последующего контроля, 525 цензоров (не считая административных, хозяйственных и других работников). Правда, и объем работы весьма значителен. В 38 г. под контролем Главлита 8550 газет, 1762 журнала, 39992 книги тиражом 692700 тыс. экземпляров??, 74 вещающих радиостанции, 1200 радиоузлов, 1176 типографий, 70000 библиотек. Сюда следует добавить заграничные поступления: 240000 бандеролей, 1500 книг?? и 1050 тонн всевозможных печатных произведений. Только за 9 месяцев 39 г. обнаружено 12588 сведений, не подлежащих оглашению и 23152 различных «политико-идеологических искажений». И всё это детально фиксировалось. К тому же иностранным подписчикам было запрещено получать многотиражки, районные, городские, областные и краевые газеты  (Очерки30). Впрочем, и здесь приведенные цифры проверить не представлялось возможности, да и не было надобности. Можно сказать лишь одно: цензура работала в полную силу, не ленилась.

 

              Донесения следовали за донесениями. Как отчеты с полей сражений. О победах и сопротивлении. В основном, о победах, но и о врагах, которые не хотят сдаваться. Там, где победы пока нет, она будет в ближайшее время достигнута. И почти каждый раз испрашивается разрешение самых высоких партийных инстанций. И выделяются особые заслуги и авторитетность «товарища Сталина».

 

   После убийства Кирова, во вторую половину 30-х годов, наступление периода Большого Террора затрагивает и литературу, искусство. Конечно, писатели составляли незначительную часть из общего количества проходивших через советскую «мясорубку» 30-х гг. и им вменялось в вину не только их творчество. Но прослойка писателей в списке репрессированных весьма велика и обвинения во враждебном творчестве весьма весомы. Мандельштам говорил: «Поэзию уважают только у нас – за нее убивают» (Волк221). Такого уважения в СССР в те годы было сверх меры. Расстрелянные и погибшие в лагерях, в тюрьмах, покончившие жизнь самоубийством, прозаики и поэты,   

543 литературоведы и публицисты, разного масштаба талантов, различных взглядов, национальностей, возраста – все прошли через эту кровавую сталинскую машину (см. выпуски Распятые. Писатели — жертвы политических репрессий. Спб, 1993…). А оставшиеся на свободе должны были благодарить коммунистическую партию, советское государство ( «и лично товарища Сталина») за счастливую жизнь, каяться в своих «грехах и ошибках», требовать сурового наказания арестованных «врагов народа». 29 августа 36 г. А.И. Ангаров (зам. зав. отделом Култпросвет работы ЦК) и В.Я.Кирпотин сообщали в письме секретарям ЦК Кагановичу, А.Андрееву, Н.И.Ежову о проходившем 25 и 26 августа заседание партгруппы ССП, посвященном обсуждению приговора над троцкистско-зиновьевскими террористами. В письме говорилось о том, что в составе Союза писателей обнаружен ряд двурушников и предателей (перечисление их; об их связях и контактах). Особенно резко осуждается писатель Иван Катаев, исключенный из партии .И.Катаев был арестован в 37 г. и умер в 39 г. в заключении). Нападки на Гронского, Афиногенова, других. «Слабо с беспартийными». Осуждение Веры Инбер: она – родственница Троцкого, дочь его двоюродного брата, «плохо выступала» на митинге писателей, а в кулуарах говорила, что ее заставили на нем выступать. О том, что средства Литфонда часто попадали во вражеские руки .е. иногда помощь оказывалась писателям не совсем своим — ПР). С одобрением отмечалось выступление Лахути, который «при всеобщем внимании рассказал об отеческом внимании и заботе, оказанной ему лично тов. Сталиным». Выводы по работе партгруппы делал Ставский; «Он очень много говорил о заботах вождя партии т. Сталина по отношению к писателям и литературе». «Заседание партгруппы закончилось сплоченно и дружно, под сильным впечатлением выступлений о поддержке, оказываемой советской литературе, любимым вождем партии и страны т. Сталиным»..

 

   В письме рассказывается, что 25 августа состоялся Президиум ССП, где обсуждался приговор над «врагами народа». Из беспартийных выступали Вера Инбер, Леонов, Погодин, Луговской, Олеша, Тренев. Вера Инбер признала свое выступление на митинге (общемосковском собрании писателей 21 августа) плохим, «сказала, что она является родственником Троцкого и потому должна была особенно решительно выступить с требованием расстрела контрреволюционных убийц»; остальные писатели «единодушно выразили свое одобрение приговору Верховного Суда»; сообщается о выступление Олеши, который защищал Пастернака, «фактически не подписавшего требование о расстреле контрреволюционных террористов»; Олеша говорил, что Пастернак вполне советский человек, но подписать смертный приговор своей рукой не может. Сообщалось о том, что Олеша принадлежит к кружку тех, кого спаивал троцкист-террорист Шмидт, готовивший покушение на Ворошилова (Бабель, Малышкин, Валентин Катаев, Никулин). Олеша оправдывался тем, что ничего плохого не знал о Шмидте, что смотрел на него, как на человека с героическим военным прошлым. Все беспартийные писатели говорили о плохой работе ССП, но большинство выступавших отмечало, что наметились улучшения.

 

       27 марта 37 г. А.И.Ангаров сообщал секретарям ЦК Сталину, Кагановичу, Андрееву, Жданову, Ежову о редакторе и фактическом руководителе журнала «Новый мир» Гронском, о том, что с 32 г. неоднократно ставился вопрос о нем, его неудовлетворительной работе; он пригрел в своем журнале врагов партии, которые являются личными друзьями редактора, составляют основной костяк работников журнала (Пильняк, Ив.Катаев и др.); «Новый мир», по словам Ангарова, стал выразителем «хвостистских настроений», очагом политической безграмотности, грязной пошлятины; лучшие писатели, А.Толстой и П.Павленко, ушли из журнала; не ведется никакой работы с беспартийными авторами; в «Новом мире» печатается «антимарксистская дребедень»; Отдел культпросветработы ЦК считает необходимым снять Гронского с работы. Предложение принято. Постановляние ЦК о снятии Гронского и назначении вместо него Кирпотина.

 

   544    Вскоре после создания Союза Советских Писателей всё отчетливее начинают проявляться его коренные недостатки. Он превращается не в творческое объединение, как декларировалось вначале, а в чисто бюрократическую инстанцию. Такое превращение было не отступлением от замысла, а неуклонно вытекало из самой сути проведения коренных организационных изменений писательских и вообще художественных структур. О бюрократизации Союза… докладывал Сталину и другим секретарям ЦК весной 37 г. Ангаров. По его словам, состояние руководства писательской общественностью со стороны Правления СП и его Секретариата внушает серьезную тревогу; список претензий к руководству огромен; под руководством Ставского Союз писателей из общественной организации превратился в казенное, сугубо бюрократическое учреждение; Президиум и Правление собираются крайне редко, и не по творческим, а по организационным вопросам; жалобы лежат по два года нерассмотренными; с рядовыми членами Союза писателей Ставский и его аппарат разговаривают крайне грубо; все блага достаются маленькой группе «корифеев»; с обсуждением отдельных произведений дело поставлено плохо; творческая общественность на заседания Правления не приглашается; литературная критика крайне односторонняя; творческая активность писателей снижается; кое-кто вообще бросил писать, замкнулся в «свою скорлупу» (Асеев, Светлов); отсутствие воспитательной работы среди писателей приводит их к пессимизму, к неверию в свои силы, иногда к озлобленности; процветает групповщина; партийные писатели противопоставляются беспартийным и пр. Ответственные секретари Ставский, Лахути, Вс. Иванов плохо работают. Фактическое руководство сосредоточено в руках первого. Лахути руководить не может, Иванов и не может и не хочет; правление не занимается молодежью, плохо руководит журналами. По письму Ангарова принято решение: укрепить Секретариат ССП, введя в него тт. П.Юдина и Вс. Вишневского. Обязанности первого секретаря возложить на Юдина, освободив его от работы в аппарате ЦК…

 

  «Укрепили» Союз писателей партийными аппаратчиками, хотя в письме Ангарова речь шла совсем не о том. Оно – одно из немногих официальных сообщений высшему руководству,  где речь идет не об идеологических недостатках, а о реальном поведении членов Правления СП, о действительно неблагополучном положении, сложившемся в Союзе… Но дело-то было не в личных недостатках людей, стоящих во главе писательской организации, как, видимо, считал Ангаров, а в тех основах, на которых строился Союз писателей; как и основы в других сферах советской действительности, ведущих неизбежно к возникновение сугубо бюрократических структур, с жестким регламентированием. Никакого иного результата быть не могло. Такой бюрократической структурой СП остался и в дальнейшем. С самого начала то, что задумано Сталиным, никак не совмещалось со свободным творческим объединением. Личная же судьба Ангарова не отличалась от судеб многих других: он репрессирован «за участие в организациях правых и проведение вредительской деятельности в области литературы и искусства» (Гро м² 65-6). Вскоре, по предложению Ставского, проводится пленум: в состав членов Президиума Правления ССП выбираются дополнительно новые члены, о чем 17 декабря 37 г. извещается секретарь ЦК А.Андреев.

 

          Обстановка рождает кляузы, самодеятельные доносы. Разобраться, кто в чем прав невозможно. 2 марта 38 г. писательницы В.А.Герасимова и А.А.Караваева жалуются Андрееву на Ставского и Всев. Вишневского – «ставленника Ставского», на недостатки в работе в ССП, систематические безобразные провалы; Вишневский назвал карьеристами, чуть ли не врагами народа крупных писателей (Вс.Иванова, Л.Леонова, К.Федина, Н.Вирту); против Ставского выступила редактор «Литературной газеты» Войтинская; тот организовал против нее клеветническую статью. Авторы жалобы пишут, что могли бы сообщить больше фактов, но думают, что достаточно

545 приведенных; «если потребуются какие-либо уточнения или дополнения, просим принять нас»; они заявляют «Со всей ответственностью членов партии», что в Союзе… сложилось «совершенно нетерпимое положение», при котором большинству писателей не только трудно, но просто невозможно жить творческой жизнью. Письмо, конечно, является доносом. Читать его противно. Тем более, что оба автора входят в правление Союза писателей, на которое жалуются. Но и Ставский с Вишневским, видимо, тоже соответствовали тому, что о них писали в доносе.

 

        Где- то в первую половину марта (до 15-го) 38 г.   О.С.Войтинская, в связи с обсуждением книги Фейхтвангера в писательских организациях, пишет Жданову довольно длинное письмо на 4 страницах. По сути письмо не о Фейхтвангере, а о дрязгах в писательских организациях: «Я считаю своим партийным долгом рассказать» о положении в Союзе Советских писателей. Тот же донос, что и письмо Герасимовой и Караваевой. Начало «во здравие». О писателях, еще 2-3 года назад политически инертных, которые ныне «потянулись к партии». Войтинская приводит ряд примеров: слова Леонова: я иду с коммунистической партией; позиция Погодина, глубоко оскорбленного книгой Фейхтвангера; поэтому он «написал очерк „Товарищ Сталин. Сталин – гордость нашей эпохи“; высказывание Сельвинского: в свое время я ходил к Троцкому, Бухарин мог бы меня вовлечь; ''И вот сейчас я счастлив, что разоблачил шпиона, сообщив о нем в органы НКВД''»; позиция П.Тычины, который был ярым националистом; услышав о письме т. Сталина Соболеву, Тычина сказал, что потрясен: «Если у такого великого человека, как Сталин, есть время заниматься нами, то, значит, мы нужны». По словам Войтинской, всё это свидетельствует о здоровом настроении основного ядра писателей. Трудно сказать, насколько приводимые ею примеры соответствовали действительности. В чем-то        , вероятно, соответствовали, но свидетельствовали они вовсе не о  «здоровом настроении».

 

   Затем Войтинская останавливается на  «неправильном отношении» некоторых писателей к свободе печати, как понятию буржуазному, к блоку коммунистов и беспартийных, как временной уступке. Именно последнее – главная тема ее письма. Речь идет о сложном положении в «Литературной газете», которую она редактирует, об огромной ответственности, которая ложится на коммунистов: со «всей ответственностью утверждаю, что Ставский и парторганизация СП» заняты грызней и забыли о своей основной задаче.

 

    Войтинская пишет о «книге Фейхтвангера», которая вызывает сочувствие у определенной группы писателей (они считают: «Фейхтвангер смог сказать то, что нам запрещено»), а партком не обратил на книгу внимания. «Лягнув» мимоходом книгу Фейхтвангера и попутно «настучав» на писателей, которые её одобряют, и на партком, Войтинская вновь возвращается к дрязгам в Союзе писателей. По ее словам, писательская партийная организация не ведет работы с беспартийными авторами; Ставский борется против Фадеева; руководство писателей равнодушно относится к благотворному перелому в произведениях П.Тычины, к творчеству Корнейчука; боязнь самокритики, политическая пассивность; тон во многом задают беспартийные; всё это способствует вредительской работе. Таким образом, Войтинская  посылает в самые высокие партийные инстанции развернутый донос и выражает готовность дополнить его при встрече. Ею высказывается пожелание, чтобы ЦК вызвал на беседы группы партийных и беспартийных писателей, которые «прояснят обстановку». В комментариях сообщается, что Войтинская писала непосредственно и Сталину, сообщая, что она выполняла задание НКВД  «в деле разоблачения „врагов народа“ в писательской среде».

 

        546 В доносе Войтинской неоднократно упоминается книга Фейхтвангера, которая в это время обсуждается осуждается) писателями. Комментаторы Бохумского сборника считают, что вернее всего речь идет о романе Фейхтвангера «Лже-Нерон» (36 г.), в котором можно усмотреть некоторые аллюзии на Сталина. Думается, более вероятно другое – книга Фейхтвангера «Москва. 1937». В 37 г. Фейхтвангер был в СССР и беседовал со Сталиным. В итоге его поездки появилась книга «Москва. 1937», напечатанная в том же году в Москве. Отношение Фейхтвангера к Советскому Союзу, к Москве, отразившееся в книге, было, как и у многих других иностранных писателей, посетивших СССР, весьма положительное. Поэтому книга и была так быстро напечатана. Но не все в ней, видимо, вызывало сочувствие Сталина. Писатель, рассказывая в ней о своей беседе с советским вождем, затронул вопрос «о безвкусном, преувеличенном преклонении» перед личностью Сталина. В ответ на его слова, тот «пожал плечами», заметив, что это извинительно для тех, кто, занятый практическими делами .е. народ, рабочие, крестьяне), не может совершенствовать свой вкус. Потом пошутил по поводу множества своих портретов во время демонстраций. Фейхтвангер возразил, что и люди со вкусом выставляют бюсты и портреты Сталина в подходящих и неподходящих местах, например на выставке картин Рембрандта. Сталин стал говорить более серьезно, о подхалимствующих дураках, которые приносят более вреда, чем враги; он, дескать, вынужден терпеть их, так как поднятая вокруг его имени суматоха доставляет радость ее устроителям и относится не к нему лично, а к советскому государству. Смысл высказывания такой: восхваления хочет народ, и я вынужден его терпеть. Позднее Молотов говорил о «культе Сталина» следующее: Сталин сперва боролся с культом своей личности, а затем «понравилось немножко» (Гром144-5). Таким образом, книга Фейхтвангера была издана, одобрена в той мере, в какой писатель хвалил виденное в СССР, но там, где он касался «культа Сталина», его резко осуждали. Обсуждение-осуждение проводилось и среди писателей, то ли по собственной инициативе (вряд ли), то ли по указанию сверху. Не исключено, что речь шла и о «Лже-Нероне», но это менее вероятно: роман вышел сравнительно давно, до поездки Фейхтвангера в Москву, до его беседы со Сталиным. Вряд ли сама поездка и беседа могли состояться, если бы Сталин усмотрел в «Лже-Нероне» намек на себя (ироническую зарисовку посещения Фейхтвангером СССР см в романе Александра Червинского «Шишкин лес». New York,2003, M.2004 (256-274). Как отклик на  «сигналы» добровольных «осведомителей» следует, вероятно, рассматривать совещания писателей, проводившиеся Андреевым и Ждановым 25, 27 марта и 8 апреля 38 г.

 

   Достается и журналам. 4 августа 39 г. принято постановление Оргбюро ЦК о журнале «Октябрь». В нем утверждается, что в «Октябре» помещаются произведения с идеализацией шпионов и диверсантов; критикуется Сельвинский, который под видом лирики проповедует пошлость, цинизм, арцибашевщину. 19 августа 39 г. П.Н.Поспелов (зам. начальника отдела пропаганды и агитации ЦК) и Д.А. Поликарпов докладывают Жданову  «О редакциях литературно-художественных журналов», о том, что руководство ими поставлено неудовлетворительно; журналы «Красная Новь», «Октябрь», «Звезда»  не откликнулись на награждение писателей, на решения ХУШ съезда. На основании этого доклада, под тем же названием, 20 августа выходит постановление Оргбюро ЦК, с тем же примерно содержанием, но более резкими оценками: «допущены грубые политические ошибки». Принято решение, чтобы во главе редакций журналов стояли ответственные секретари, которым поручено отвечать за идейно-политическое направление и содержание журналов, за организацию авторского коллектива, работу с авторами и пр.; такой секретарь должен возглавлять редакционную коллегию, руководить ею; Управление пропаганды и агитации вместе с Управлением кадров в десятидневный срок обязано представить в ЦК кандидатуры ответственных секретарей; после утверждения их, с их участием следует провести работу по подбору редколлегии; проследить за выполнением этого постановления. По сути дела постановление вводило в журналах институт всевластных партийных комиссаров.

 

       547 Конечно, в 10 дней не уложились, но 10 марта 41 г., перед самым началом войны, поступил  Отчет о выполнении решения ЦК от 20 августа 39 г. «О редакциях литературно-художественных журналов“. В нем сообщалось, что существовавшая безответственность ликвидирована, везде поставлены ответственные секретари (видимо, из аппарата ЦК…?-ПР), назначены редакторы журналов, сформированы редколлегии.

 

   Не осталась без внимания властей журнальная критика и билиография. 18 ноября 40 г. отправлена докладная записка  Александрова и других литературно-партийных деятелей секретарям ЦК Андреву, Жданову, Маленкову: “ О состоянии литературной критики и библиографии». По словам авторов записки, состояние сложилось явно неблагополучное; критики игнорируют советскую литературу, занимаются групповщиной; писатели не выступают с критическими статьями в литературно-художественных журналах; проверка показала, что специальное постановление ЦК… «О постановке критико-библиографического дела», принятое в 35 г., не выполнено; это прежде всего относится к центральной прессе, к газетам, к журналу «Большевик». По докладной записке Управление пропаганды и агитации разработало ряд мер.  Принято Постановление Оргбюро ЦК о литературной критике.

 

      В таких условиях одной из важных форм цензуры стала самоцензура, чего власти и добивались. Она превратилась в существенное явление в сфере ограничения свободы слова. В книге М. Джиласа «Новый класс» говорится о самоцензуре как об особенности коммунистического уклада: «Реалии общественных отношений, само их состояние, хочешь не хочешь, приводит людей к ''самоцензурованию'' – основной, по сути, форме идейно-партийного надзора в коммунизме. Как в средневековье, когда, прежде чем решиться на творческий акт, художник был должен хорошо уяснить себе, чего ''ждет'' от его работы церковь, так и в коммунистических системах для начала необходимо ''глубоко проникнуть'' в образ мыслей, а нередко и в ''нюансы'' вкуса того или иного властелина» (Жир309 см. Джилас «Лицо тоталитаризма». М. 92). Такая самоцензура нередко перерастает в невозможность не только писать, но и думать. С 30-x гг. она является важным средством обуздания свободы слова и мысли. Можно лишь поспорить, становится ли она основным средством. И без нее средств было предостаточно. Власти сумели включить в систему цензурного контроля специальные инстанции: Главлит его подразделениями на местах), партийный контроль (начиная от Политбюро, его Генерального секретаря до низовых партийных организаций), органы безопасности (НКВД -КГБ), литературное руководство, членов Союза писателей и, наконец, самоцензуру.

 

 Вся эта политика приносила результаты. Как мы уже отмечали, именно в 30-е гг. происходит формирование «советского человека» – Homo soveticus (можно бы добавить и «советского писателя»). Это связано в значительной степени с разрушением тех устоев, на которых держалось дореволюционное общество. Разрушен принцип религиозный.  Летом 79 г. тартуские учителя организовали большую автобусную поездку по пушкинско-лермонтовским местам. Взяли с собой и трех человек из университета, в том числе меня. «Борьба с религией», с «опиумом для народа» бросалась в глаза: В Новгороде еле-еле попали в богатейшую экспозицию древних икон, обычно закрытую для посетителей. В Твери узнали, что древнейший монастырь начала ХП века разрушен  «до основанья». Оказалось трудно даже определить место, где он находился (экскурсовод на вопрос о нем бормочет что-то        невнятное). В Арзамасе, на центральной площади, мы увидели выставку огромных фотографий той же площади предреволюционного периода: с живописными храмами (их несколько), радующими глаз. А вокруг стояли, уже не на фотографии, на той же площади, те же храмы, со срезанными куполами, обезображенные, как бы обезглавленные. В них размещались какие-то склады. Храмы разрушили без всякой нужды, даже использовать их не сумели. Лишь бы искоренить «религиозный дурман». Владимир – монастырь, превращенный в знаменитую владимирскую тюрьму. К моменту нашего посещения тюрьмы уже не было. Здания монастыря стали музеем. Непонятно чего: дореволюционного прошлого или сталинских времен. Это еще лучшая судьба для церковных зданий: стать музеем (нередко антирелигиозным – Казанский собор в Ленинграде) или клубом. Впечатления примерно того же времени: Всесоюзная пушкинская конференция в Пскове; экскурсия в Печоры (монастырь, как исключение, сохранился, проводятся службы, но пещеры закрыты для посетителей по приказанию областного начальства – опять  «церковный дурман»). Для участников конференции Обком партии милостиво разрешил сделать исключение, открыть пещеры. Но настоятель, несмотря на длительные уговоры, отказался это сделать: раз строго запрещено пускать туда «простых смертных», то и для «избранных» ход закрыт. Не знаю, как обстояло дело с пещерами Киево — Печерского монастыря, превращенного в музей. По слухам их то закрывали, то открывали для посещения.

 

       547/1 Церковь была отделена от государства  (так обстоит дело во многих странах). На самом деле она преследовалась государством. Антирелигиозная литература издавалась в огромном количестве, религиозная – запрещалась или ограничивалась. Священники, активные приверженцы религии арестовывались, расстреливались, ссылались в лагеря, включались в состав «врагов народа». Они составляли значительную часть населения ГУЛАГа (см. «Архипелаг ГУЛАГ» Солженицына). Гонения начались сразу после революции и продолжались в 20-е – 30-е гг. В 22 г. ГПУ инспирировало церковный переворот, совершенный группой священников во главе с А.И.Введенским. Патриарх Тихон миру Василий Иванович Белавин, 1865-1925) отстранен от управления, заточен в Донской монастырь. Произошел церковный раскол. Сторонники Введенского, так назваемое обновленческое движение ( «живая церковь») признали большевистскую власть, боролись с «контрреволюционной тихоновщиной», намеривались провести реформы, фактически разрушающие Церковь. При поддержке ГПУ приверженцы «новой церкви» силой захватывали храмы, изгоняли из них и преследовали сторонников Тихона. В мае 23 г. патриарх Тихон был переведен из Донского монастыря во внутреннюю тюрьму на Лубянке. Видимо, готовилась физическая расправа над ним.

 

    Во имя спасения церкви Тихон вынужден был пойти на уступки: «Пусть погибнет имя мое в истории, только бы Церкви была польза». 16 июня 23 г. патриарх Тихон подписал заявление, в котором признавал, «что действительно был настроен к советской власти враждебно», «раскаивался» в своих «проступках против государственного строя» и заявлял, что он «отныне советской власти не враг». В воззвании к верующим патриарх объявлял, что русская православная церковь не желает быть ни «белой», ни «красной». Булгаков в дневнике (11 июля 23 г.) рассказывает об этой истории и добавляет: «Невероятная склока теперь в Церкви» (Маст и Мар.26,471)

 

    В более позднее время, когда государство начало игру с «русской идеей», оно сумело превратить значительную часть духовенства в своих пособников,  иногда даже в агентов правоохранительных органов. Существует ряд анекдотов о взаимоотношениях священнослужителей и властей. Один из них заканчивается словами секретаря райкома партии, обращенными к священнику: «раз так – клади партбилет на стол». Церковь становилась еще одним средством воздействия советской власти на народ. А её служители – осведомителями соответствующих «органов».

 

     Советской власти не удалось до конца уничтожить религию, превратить её в инструмент своего влияния на массы. Оставались много искренне верующих, в том числе священников. Возникла так называемая «катакомбная церковь», не принимающая советскую власть. Но в целом религиозные верования народа в значительной степени были подорваны.

 

      547/2 А с этим связано было и разрушение моральных устоев народа, потеря этических норм. Достоевский многократно писал и говорил про такое разрушение, особенно подробно в романе «Братья Карамазовы»: нет Бога – значит всё позволено. Опыт войн, первой мировой и гражданской, с их кровью, привычкой к убийству, к тому, что человеческая жизнь ничего не стоит, послужил хорошей основой   «светлого будущего». Разговоры о новой этике, этике строителей Коммунизма не многого стоили, особенно на фоне практики советских правителей и их утверждений, что нравственно всё, полезное для революции.

 

      Разрушено начало частной собственности, в первую очередь собственности на землю. Большевики пришли к власти, использовав популярные лозунги: фабрики – рабочим, земля – крестьянам! На самом деле о выполнении этих лозунгов речь не шла. Монополизация промышленности, отдававшая её в руки государства, никакого отношения к обещанной передачи её в руки рабочих не имела. То же относилось к земле, особенно с начала поголовной коллективизации, с создания колхозов. Исчезают основы, определявшие характер крестьянского самосознания,  «Власть земли» . Успенский). В результате – безразличие большинства народа к труду. Утеряли «эту привычку к труду благородную», о которой писал Некрасов. Труд не для себя, а для «чужого дяди». У него и своровать не грех. И напрягаться особо не следует. «Они делают вид, что платят нам, а мы – что работаем». Получалась экономика гораздо менее производительная, чем многократно ругаемая буржуазная, более отсталый «способ производства», нечто вроде феодализма или даже рабовладения, обрекаемое тем самым, согласно учению марксизма, на разрушение, близкое или более отдаленное.

 

      Ослабление семейного начала, к счастью, не окончательное. Жен и мужей не обобществляли, о чем говорилось иногда в некоторых антиутопиях. «Свободная любовь» осуждалась. Выходили даже специальные законы, направленные «на укрепление советской семьи».  Жены, которым изменяли мужья, жаловались на них в партийные организации и мужей «разбирали» на собраниях ( «ты людя`м всё расскажи на собрании», «а из зала кричат: все подробности»).

 

  Детей у родителей не отбирали, не помещали в специальные государственные учреждения, описанные в антиутопиях. Разрешали родителям кормить их и одевать. Но обычная советская школа не плохо выполняла роль таких учреждений, воспитывая учеников в «советском духе», выдвигая на первый план «интересы государства, страны». Интересы отдельной личности назывались «индивидуализмом», который всячески порицался. Образцом, «хорошим примером», героем (который тоже «был в борьбе с врагом» — курсив мой, ПР) становился Павел Морозов, разоблачивший своего отца   – противника действий советской власти в деревне – убитого за это врагами. (См.5 главу. Ч.2).

 

   Среди причин, формировавших «советского человека», следует отметить и особенности характера, личности  «вождей», Ленина, Сталина, их сподвижников. Эти особенности, врожденные и развившиеся в условиях неограниченного произвола, определяемые уровнем образования, степенью интеллигентности, компетентности и прочих причин, тоже играли существенную роль. От них зависело многое. «Вожди» тоже были людьми советскими. Они создавали систему, но и она формировала их, отбирала тех, кто оказался для нее пригоден, отбрасывала и уничтожала ненужных.

 

   После доклада Хрущева на ХХ съезде партии, а затем в начальный период перестройки многие писали о характерах Сталина и Ленина, сперва противопоставляя их, затем в одном ключе «разоблачения». Ум, глубокие профессиональные знания, культура, честность, образованность, принципиальность никогда не пользовались успехом. на высоком уровне. Для карьеры нужны были другие качества. О них говорилось во множестве анекдотов, рассказов (один высокопоставленный чиновник на вопрос иностранцев о смертности ответил: «У нас нет смертности»; другая, проинструктированная, на заграничном банкете сказала: «Я знаю, что рыбу ножом не режут», на что ей заметили: это правильно, но соль брать пальцами вовсе не обязательно; третий в графу о знании языков написал: «Три. Русский, административный и матерный», четвертый заявлял, что, выпив пять литров вина, он работать уже не может, «только руководить могу»; анекдот о «брате Косыгина». и другие). Конечно, это анекдоты. Но реальность в них как-то        отражается.

 

   547/3 Для демонстрации эрудиции имелись референты. Они не только писали доклады, но и подбирали для них цитаты из литературных классиков, которые повторялись потом буквально на всех перекрестках (цитата Сталина из «Современной идиллии» Салтыкова-Щедрина о «ретивом начальники», который желал бы закрыть Америку, высказывание Маленкова о советских Гоголях и Щедринах и т.п.). PS. См. книгу Бешанова «Кадры решают всё». Часть 1. «Вожди»..

 

     Тем не менее, при всем при этом, Советский Союз входил в общемировой процесс развития массовой культуры. Огромное количество газет 30-е гг. более 10 000), журналов. Сверхмассовые тиражи, достигающие мирового уровня, иногда превосходящие его. Аудитория становится более грамотной, газета и журнал, радио и книга делаются явлением быта. Радио. Кино. Подобное происходит во многих странах. И везде эту огромную силу используют как  «мощный механизм манипулирования массами, мифологизации их сознания» (Жир299). Но в СССР все же есть своя специфика. В условиях советского тоталитарного государства, где вся пресса монополизирована, цензура всевластна и поступление всякой неугодной властям информации беспощадно пресекается, а угодной – насаждается, механизм оболванивания масс действует особенно безотказно и результативно. Средства масовой информации становится составной частью существующего режима,  превращаясь действительно в коллективную идеологию подавляющего большинства населения.

 

  В книге А.Яковлева «Сумерки» цитируются сведения из специальных сообщений НКВД 43- 44 гг. Сталину. Там приводятся высказывания писателей, деятелей искусства о советской культуре и советской жизни. В сущности такие высказывания – результат размышлений о 30-х гг., в частности о сущности метода социалистического реализма. Приведу некоторые из них: Писатель Федин К.А.: «Смешны и оголенно ложны все разговоры о реализме в нашей литературе. Может ли быть разговор о реализме, когда писатель понуждается изображать желаемое, а не сущее? Все разговоры о реализме в таком положении есть лицемерие или демагогия. Печальная судьба литературного реализма при всех видах диктатуры одинакова… Горький <…> уже прилизан, приглажен, фальсифицирован, вытянут в прямую марксистскую ниточку всякими Кирпотиными и Ермиловыми <…> Не нужно заблуждаться, современные писатели превратились в патефоны. Пластинки, изготовленные на потребу дня, крутятся на этих патефонах, и все они хрипят совершенно одинаково <…> патефоном быть я не хочу и не буду им. Очень трудно мне жить. Трудно, одиноко и безнадежно“. Чуковский К. И.: “Я живу в антидемократической стране, в стране деспотизма и поэтому должен быть готовым ко всему, что несет деспотия <…> в условиях деспотической власти, русская литература заглохла и почти погибла <…> Зависимость теперешней печати привела к молчанию талантов и визгу приспособленцев – позору нашей литературной деятельности перед лицом всего цивилизованного мира». Эренбург И. Г.: «Вряд ли сейчас возможна правдивая литература, она вся построена в стиле салютов, а правда – это кровь и слезы». Пастернак Б.Л.: «Я не хочу писать по регулятору уличного движения: так можно, а так нельзя. А у нас говорят – пиши так, а не эдак… Я делаю переводы, думаете, от того, что мне это так нравится? Нет, от того, что ничего другого нельзя делать…». Сталин все это читал,  смеялся, возможно, над надеждами, высказываемыми в некоторых письмах. «Не раз рассуждал в том плане, что интеллигенция – она такая. Ворчит, ворчит, всякими фантазиями мается, а власть приласкает, десяток квартир подарит да орденов сотню рассует, она и успокоится, в глазах блеск восторга появится. А если потом две – три сотни в лагерь отвезут, то и вовсе ладно будет» (Яков170-73). Значимость разговоров интеллигенции Сталин, вероятно, недооценивал, но и правоты в его рассуждениях было немало.

=======================

  ПРИЛОЖЕНИЕ (к стр. 516)

Дорогой Павел Семенович!

Получив Ваше письмо я еще раз освежил в памяти события этой эпопеи, естественно, пользуясь самым официальным источником – двухтомником «Поход „Челюскина“, изданным еще летом 1934 года на основании записок 64 участников (из 105) похода. Спасательная операция на Чукотке завершилась в середине апреля 1934 года, таким образом, эти записки были написаны и изданы в течение 3 месяцев, что, по-видимому, позволяет считать их достаточно достоверными – хотя бы потому, что не было времени на согласованную цензуру этого огромного труда – 30 печатных листов и 20 цветных вклеек, не считая многочисленных фотографий участников экспедиции. Некоторые челюскинцы впоследствии были репрессированы, но пока рассказы всех очевидцев, авторов этого невероятно быстро изданного двухтомника, пышут благодушием, восхищением, гордостью за свой подвиг и благодарностью за скорое спасение.

В рассказах есть масса интереснейших фактов, которые нельзя придумать в кабинете. Это подробности по забою морского зверя сотнями тысяч голов. Это удивительный рассказ зоолога Стаханова о норвежско-подданном китобое Бенте Волле, потерявшем на китобойном промысле обе руки и женившемся на чукчанке них особая яранга на берегу, обставленная по-европейски). Встречаются такие наивные подробности быта чукчей, которые были бы непременно вырезаны при сколь-нибудь серьезной литературной правке разностильных рассказов людей, сильно различающихся по социальному статусу и общественной значимости – от кочегара и уборщицы до академика и военлета. Многие участники дрейфа вспоминают лихую совместную экспедицию ледокола „Малыгин“ с немецким дирижаблем „Граф Цеппелин“ в 1931 году. Пока можно ее вспоминать как заслугу, но скоро о ней вспоминать станет опасно. Ведь руководитель русской команды — знаменитый спаситель итальянского генерала Нобиле, Рудольф Самойлович был без защиты произведен в доктора в 1935 году, но арестован в 1938 и расстрелян в 1939 году. Ему было вменено в вину то, что он передал немцам результаты своих гидрографических работ, а немцы объявили свои пленки засвеченными и не передали советской стороне ничего. Это был явный просчет советских спецслужб, которые сделали козлом отпущения научного руководителя экспедиции.

Сразу же скажу, что в книге есть подтверждение самого Шмидта, что вблизи точки залегания в дрейф парохода „Челюскин“ находились еще пять судов Колымской экспедиции. „Хабаровск“, „Анадырь“, „Север“, но эти пароходы уже были прижаты льдом к берегу у мыса Якан на пути из устья Колымы в Берингово море и хода не имели. Когда неизмеримо более мощный „Челюскин“ проплывал мимо, расталкивая сплоченный лед – один из кораблей, „Хабаровск“, двинулся было за ним в надежде пробиться в теплые воды Тихого океана, но быстро отстал, видимо по приказу, так как у судна „Анадырь“ был сломан винт, и оставлять его в одиночестве не захотели. А впереди, на востоке за Колючинской губой, застряли два парохода «Свердловск» и «Лейтенант Шмидт». Их пытался вывести в Берингов пролив ледорез «Литке», но сам получил повреждения и вынужден был вернуться. Встреча «Челюскина» с колымскими судами на расстоянии прямой видимости могла иметь место в конце сентября 1933 года. Возможно, что байка про застрявшие суда, набитые зэками (тогда их называли официально спецконтингент, а неофициально – «товар» или «бревна») имеет корни именно здесь. Мне представляется маловероятным, чтобы эти корабли были набиты зэками, так как раскулачивание к 1933 году уже было завершено в полном объеме, а большой террор ежовщины еще не набрал мощных оборотов. Кроме того, старые «галоши“ для перевозки зэков-“бревен» никак не могли угнаться за самым современным, только что построенным в Дании, и там же уже даже модернизированном на пути из Ленинграда в Мурманск, ледовым пароходом «Челюскин».

«Челюскин» выполнял вполне гражданскую и мирную миссию – он должен был повторить на новом технологическом уровне переход за один сезон по Севморпути, впервые выполненный годом раньше судном «Сибиряков», после отказа двигателя завершившим свое плавание на самодельных парусах. Попутно ему поручили доставить продовольствие, топливо и новую смену на остров Врангеля, где предыдущая смена сидела без снабжения и отпусков …с 1929 года! ЧЕТВЕРТЫЙ ГОД!!! Можно только удивляться жизнестойкости тогдашних зимовщиков и избыточности запасов топлива и припасов для их зимовки. Это притом, что по контракту их зимовка должна была продолжаться один год! Новый начальник станции, Буйко, вместе со Шмидтом посетил остров в первой половине сентября, основной зимовочный состав был вывезен мощным самолетом АНТ-4 Анатолия Ляпидевского, на станции оставался только ее старый начальник Минеев с женой-метеорологом. На севере острова в 1933 году была организована вторая станция под руководством Петрова, там также побывали Шмидт с Буйко, воспользовавшись самолетом Ляпидевского. Корабли не могли подойти к острову Врангеля ни с востока, ни с запада, ни с юга. Не получилось это и у могучего «Челюскина», а сборные дома, которые он вез для развития полярных станций на острове Врангеля, очень пригодились на зимовке челюскинцев.

Академик Шмидт, наделенный практически неограниченной властью, сначала затеял авантюру с поиском северного прохода в Берингово море. Потом, положившись на «авось пронесет» и пять тонн аммонала, благословил дрейф судна в одном из самых динамичных в ледовом отношении районов Северного Ледовитого океана, не предпринимая попыток эвакуации личного состава экспедиции. Когда корабль был раздавлен, до берега, по самым пессимистическим данным, оставалось 140 км. Вместо поисков самостоятельных вариантов спасения Шмидт обратился за помощью к правительству. А ведь была возможность организованно покинуть судно, как покинули его по приказу Шмидта 8 человек из района острова Колючин 3 октября – причем, по крайней мере, половина из них были тяжело больны. Да и здоровых опытными полярными путешественниками их назовешь – это корреспондент поэт И. Сельвинский, кинооператор М. Трояновский, секретарь экспедиции Л. Муханов, второй врач Мироненко, кочегар Данилкин, электрик Кольнер, радист Стромилов и синоптик Простяков. На четырех собачьих упряжках они благополучно прошли 35 км по морским льдам до Ванкарема, а через неделю уже были в Уэлене – пройдя более 200 км по берегу Чукотского моря.


Трагические события развивались так: 13 февраля судно раздавлено; идет спасательная операция и вылов из моря того, что всплывает. 14 февраля Эрнст Кренкель устанавливает связь с берегом и передает радиограмму, пользуясь позывными парохода «Челюскин» RAEM. У челюскинцев есть свой, пусть [и] маломощный, и поврежденный, но все-таки самолет Ш-2, а также опытнейший летчик Михаил Бабушкин со своим бортмехаником Георгием Валавиным. Зимовка несколько отягощена наличием 12 женщин, включая полуторагодовалую Аллу Буйко, дочку сменного начальника станции на о. Врангеля, и полугодовалую Карину Васильеву, родившуюся в августе 1933 года на борту судна в Карском море, за что и получила свое имя – не от родителей, а по настоянию экипажа.

При таком раскладе можно легко дойти до берега пешком – это вопрос недели, не более, чтобы не рассказывал нам заместитель начальника экспедиции Баевский. Женщин и детей следовало оставить на попечение самых опытных полярников, а группа человек в 80 могла бы смело двинуться на материк. По современному опыту экспедиция Дмитрия Шпаро в значительно худших условиях проходила по 40 — 50 км в день. Бравые моряки и зимовщики вполне способны были бы проходить не менее 20 км в день. Но никто не двигается с места, а предложение отправить на берег хотя бы часть людей воспринимается руководством как бунт, который подавляется Отто Юльевичем с винчестером в руках! Что же такое происходит? 5 марта на льдину прилетает Ляпидевский на большом самолете АНТ-4, который способен забрать до 15 человек – плечо то короткое! Но он забирает только 10 женщин и двух девочек-малышек. Полеты с берега прекращаются на 33 дня! 2 апреля, без всяких веских причин, Шмидт отпускает свой подремонтированный самолет на материк. Странное решение: ведь маленький самолет необходим для прокладки пешеходного маршрута и его разведки, в случае принятия такого решения. На больших самолетах-бомбардировщиках летчики, видимо, больше летать не хотят; правительство понимает это, приказа не отдает – риск слишком велик. Ляпидевский не возвращается больше на льдину – его самолет поврежден и ждет запчастей в своем собственном ледовом лагере; попытка неутомимого Федора Куканова вылететь к челюскинцам на Юнкерсе-Гиганте заканчивается досадной аварией на взлете. Штатные самолеты ледовой проводки выработали плановый ресурс. Вообще-то для аварийно-спасательных работ не грех было бы продлить ресурс часов на 15 хотя бы – этого хватило бы. Но они, скорее всего, разобраны и разукомплектованы, а ремонтировать их никто не спешил – полярная ночь, мертвый сезон.

Тут, как мне кажется, есть масса интересных моментов. Во время плавания «Челюскина» были восстановлены дипломатические отношения САСШ и СССР. Не исключено, что большевики просто решили воспользоваться трагическим случаем для дополнительной закупки в САСШ новых самолетов. Шмидту приказали сидеть и не рыпаться, а в Америку срочно посылают – и кого? Самых-самых. Г.Ушакова – самого опытного полярника, организатора успешных многолетних зимовок на Северной Земле и острове Врангеля, Сигизмунда Леваневского и Маврикия Слепнева – самых популярных в Америке пилотов-рекордсменов, успешно участвовавших в поисках пропавших американских пилотов на Чукотке. Они закупают в Америке два современных девятиместных самолета Консолидэйтед «Флейстер» (незадолго перед этим американцы продали СССР пять двухместных самолетов Р-5) и гонят их через Аляску в Уэлен.

7 апреля на таком самолете Слепнев привозит Ушакова в лагерь Шмидта и разбивает эту чудесную машину при посадке, правда без ущерба для здоровья своего и Ушакова. За ним следом прилетают В.Молоков и Н.Каманин – главные герои-спасатели. Они собственно вдвоем и вывезли людей из разрушающегося лагеря Шмидта. Слепнев отремонтировал свой самолет и, забрав шестерых человек, улетел из лагеря навсегда; невезучий Леваневский сломал самолет и вообще до льдины не долетел; Ляпидевский не хочет рисковать выработавшим ресурс большим самолетом при посадке на ломающуюся льдину. Управлять самолетом Р-5 он, возможно, еще не умеет; да и кто же ему отдаст свою машину? Под конец спасательных работ В. Молоков успешно вывозит на льдину молодую летную смену – И.Доронина. Михаил Водопьянов в одиночку найти льдину челюскинцев не смог, но трижды совершает полет в составе группы и вывозит 10 человек. Наиболее досталось Молокову и Каманину: они совершают до четырех вылетов в день. Здесь имеется некое соревнование пятерых гражданских (точнее, недавно уволенных из армии) летчиков и действующих военлетов Каманина и Водопьянова. Имеет место также деление летчиков на поколения – «Дядя Вася» Молоков – учитель Леваневского, а Леваневский – учитель Ляпидевского, хотя разница в возрасте представителей этих поколений всего 7 и 6 лет соответственно. Каманин вывез с льдины 34 человека – треть личного состава лагеря, Молоков вывез 39 человек – более трети. Он же входил в тройку покинувших льдину последними: он, механик Погосов и капитан Воронин (тому полагалось это по должности). Таким образом, большинство людей из лагеря были вывезены на американских двухместных летательных аппаратах Р-5. На место штурмана запихивали по три человека, а еще одного, а то и двух, укладывали в парашютный ящик – фанерный бочонок, притороченный тросом к фюзеляжу. Из двух новозакупленных Флейстеров один – Леваневского – остался сломанным в Ванкареме, а второй – Слепнева – понадобился для доставки на лечение в САСШ заболевшего О.Ю. Шмидта.

К концу спасательной операции тов. Шмидт был уже в Номе или Фэрбенксе на Аляске, где его усиленно лечили от гриппа или воспаления легких – тут врачи и он сам путаются в показаниях. Кстати, в занесении эпидемии гриппа из Америки в Советский Союз были «обвинены» Слепнев и Ушаков, закупавшие там самолеты. Всего на берегу в Ванкареме и Уэлене стояло 16 самолетов, советские: 4 мощных бомбардировщика АНТ-4 (они не очень годятся для спасательных работ, они для другого, для серьезных военных задач – для бомбардировок), всякие мелкие – «шаврушки» Ш-2 и «уточки» У-2 (хотя последние были не намного меньше Р-5); американские: Флейстер Леваневского, и пять американских же Р-5.

Таким образом, главный обман – крики о наших самолетах, самых лучших в мире, хотя на самом деле спасательная операция была выполнена в основном на американской технике. Да и сам «Челюскин» построен не в СССР, а в Дании. Обслуживание закупленных самолетов осуществлялось также американскими бортмеханиками; они награждены орденами Ленина. Необъясним выбор семи пилотов, удостоенных звания Героя Советского Союза: ведь 80 процентов личного состава лагеря были вывезены всего лишь тремя. Подвиги остальных летчиков-спасателей несомненны, они хорошо документированы. Почему не оценили так же высоко самостоятельный вылет с льдины Бабушкина с его бортмехаником? Почему никак не была отмечена попытка полета на льдину опытнейшего пилота Федора Куканова, человека, спасшего тремя месяцами раньше более 90 человек с терпящих бедствие пароходов в Чукотском море? Загадок много.

И как всегда – героизм одних требовался для прикрытия авантюризма и безответственности других. А лишняя пара американских самолетов в хозяйстве не помеха. Героическая ледовая эпопея для женщин длилась 21 день; хотя две (гидрохимик Параскева Лобза, будущая начальница лаборатории гидрохимии ААНИИ и ихтиолог Сушкина) желали остаться на льдине, и научной работы у них было полно, и здоровья не занимать, но Шмидт, на словах выступавший за участие женщин в освоении Арктики, выдворяет их первым бортом. Каждый из мужчин оставался на льдине максимум 60 дней, но, учитывая, что дрейф папанинцев будет организован еще только через три года, это был рекорд путешественников на льду, без корабля, упряжек и самолетов. Таким рекордом можно было гордиться. Свой самолет, как мы помним, Шмидт отпустил на материк 2 апреля; значит, без транспортных средств зимовка продолжалась всего 11 дней! В итоге можно сказать: большая часть челюскинской эпопеи (около 5 месяцев) составлял совершенно авантюрный дрейф на корабле, для этого заведомо не приспособленном. О том, что было на льду, я писал выше. Можно добавить: удивляет также обильное снабжение полярников в практически еще голодающей стране – и при этом они охотятся на медведицу, не брезгуя даже двумя малыми медвежатами и переживая, что второй медвежонок сбежал, хоть и был ранен. Странно это как то. Значительно меньше распространены рассказы о пеших переходах и переездах на собачьих упряжках участников дрейфа на огромное расстояние (более 500 км.) по раскисающим снегам до портов на юге Чукотки. Почему? Может быть, от того, что часть пути челюскинцам пришлось проделать вместе с зэками-бревнами, перенимая именно у них бесценный опыт пеших переходов из ниоткуда в никуда?


Всего доброго.

Ваш С. В. Власов

30.01.2010
PS. У Вас в тексте есть в скобках замечание, что нужны инициалы капитана Воронина – так вот его звали Владимир Иванович.
На всякий случай (если вдруг они упоминаются или будут упомянуты в тексте) – заместителями Шмидта были Баевский Илья Леонидович, Бобров Алексей Николаевич, Копусов Иван Алексеевич и Задоров Владимир Алексеевич (последний числился при этом кочегаром и машинистом, был секретарем парторганизации, на самом деле явно выполнял особое задание).
И еще вот такой текст: Когда «Лена» впоследствии «Челюскин» пришла в Ленинград и началась подготовка к полярной экспедиции, попросили известного кораблестроителя академика А.Н. Крылова осмотреть корабль и высказать свое мнение о его пригодности для данной операции. Известный знаток русского языка и, в особенности, его ненормативной части Алексей Николаевич в четких выражениях высказал свое отрицательное мнение. Однако в официальном заключении он рекомендовал, чтобы корпус судна был дополнительно укреплен для плавания в Арктике. Но времени для этого не оставалась и рекомендации Крылова формально выполнили, но не в той мере, как это следовало сделать. Рекомендовать отменить экспедицию бывший царский полный генерал флота и ученый с мировым именем дать поостерегся. Ведь с 1928 года его уже не выпускали за рубеж. Власть имущие хорошо знали, что два его сына офицеры белой армии погибли в Гражданской войне. За границей жила его первая жена и дочь, впоследствии вышедшая замуж за П.Л. Капицу.
  (Илья Куксин, http://berkovich-zametki.com/2008/Zametki/Nomer7/Kuksin1.php)

См. также «Новую газету» 17 апреля 2009 г. «Пассажиры „Дальстроя“ отстали от самолета». В ней есть интересные подробности на фоне откровенных нелепостей и неточностей.
С.Власов


наверх